Ойзерман Т. И. Возникновение марксизма.


Ойзерман Т.И. Возникновение марксизма. М. Канон+.-РООИ Реабилитация 2011г. 600с. Твердый переплет, Обычный формат.
«Марксизм пережил себя как идеология, и превратился в одну из выдающихся социальных теорий, существующих наряду с другими, также выдающимися социальными учениями, которые, взаимодействуя друг с другом, всё более адекватно постигают современную эпоху». (С.). (Т. И. Ойзерман).
Все мы пытаемся как-то осознать свой собственный мир, пытаемся понять, что нас окружает, как мы живём, из чего мы возникли, куда идём. Однако многие сразу выбирают себе подходящую «картину мира», границы которой стараются не переступать: неважно, унаследованные ли это от предыдущих поколений культурные матрицы либо продуманные и сложные философские конструкты. А есть и другие – те, кто проводит свою жизнь в поиске понимания, кто пытается ввинтится в сложность и цветастость окружающего, постоянно находясь в поисках новых оттенков.
Одно из загадочных явлений мысли, также своего рода философский конструкт – «марксизм». Я не зря взял это слово в кавычки: оно включает в себя далеко не только философские взгляды Бородатых Мужей, но и последующую, очень причудливую эволюцию взглядов самых различных течений. «Марксизм» давно оторвался от своих корней, ещё при жизни его первооткрывателей, и зажил собственной жизнью. До сих пор не написана история развития этого течения с учётом всех влияний и перемен, с учётом откровенных спекуляций и прекраснодушных заблуждений.
Между тем Карл Маркс – один из выдающихся деятелей философии, одна из самых важных фигур XIX века, влияние которого сложно переоценить. Сразу оговорюсь: я не считаю, что он был в полной мере экономистом, или историком – для меня Маркс прежде всего философ, который смог создать свою собственную, оригинальную социальную теорию, имеющую и свои плюсы, и свои недостатки. Прежде всего он был живым человеком, и его мысль не может не быть ограниченной, и не является непреходящей истиной.
Безусловно, говорить о том, что с помощью одного лишь «марксизма» можно исчерпывающе познать мир – глупо. Это слепок «картины мира» конкретного человека, живущего в своих обстоятельствах и в своём времени, которое давно кануло в Лету. Да, учение Карла Маркса уже нужно преодолеть, и идти дальше – но для этого его нужно понять, и чётко определить, что в нём действительно есть, а чего – нет.
Сделать это не так просто. Традиция «марксизма-веры» слишком сильно укоренена в головах многих, есть у неё свои фанатики, есть еретики, а есть и атеисты, яростно отрицающие всё, что в нём есть. Почему? Дело в том, что мысль Маркса некогда возвели на идеологический пьедестал, сделали орудием эксплуатации людей, орудием унификации и подчинения. Тоже самое было и в нашей науке – идеологический догматизм взял верх в конце 1920-х годов, и изучение окружающего мира, которое провозглашал философ, оказалось подчинено жёстким рамкам. Цитаты из Первоисточников заменили собой исследование, игра их смыслами стала методологией, а позже – инструментом подковёрной и не слишком честной борьбы административного ресурса.
Однако даже в условиях господства догмы мыслители могли выражать себя, даже в её рамках. После смерти Сталина был взят курс на новое прочтение Маркса, курс поиска новых глубин в его произведениях. Вышли в свет ранние пробы пера двух соратников, и это стало сильным ударом для понимания марксизма как непротиворечивой и абсолютно объективной философии – оказалось, что ранние Маркс и Энгельс не идентичны поздним. Как разрешить это противоречие?
Здесь и всплывает фигура нашего героя – философа Теодора Ойзермана, который одним из первых постарался разобраться в логике раннего марксизма. Фигура, между прочим, своего рода легендарная: специалист по немецкой классической философии, широко известный за пределами Союза, публикующийся на всех ведущих языках науки, он давно вошёл в историю изучения философии как исследователь уникальной продуктивности и редкой научной биографии. В 1947 году он начал читать студентам курс по раннему марксизму, доказывая, что даже такие гении, как Маркс и Энгельс, ошибались, росли и эволюционировали в своих взглядах. В 1962 г. Ойзерман эти взгляды обобщил в монографии «Формирование философии марксизма», которую доводил до 1849 г., времени написания «MKP», показывая, какие лабиринты проходила мысль «отцов-основателей» до окончательного становления их учения о «политической экономии» и теории капитализма. Книга выдержала несколько изданий, и стала одной из программных книг советской истории философии, вещью sine qua non.
Но небеса даровали Ойзерману долгие годы жизни. Он родился в 1914 году, но здравствует до сих пор, старый философ застал и жесткие эпохи догматики, и оттепели, работал с людьми самых разных поколений, разных взглядов, ездил по всему миру, общался со многими деятелями западной мысли, например, с Юргеном Хабермасом. Пережил Ойзерман и падение советской системы, и крушение идеологии. Сейчас ему почти 103 года, однако он работает над новой книгой, иногда пишет статьи, и даже умудряется в своём возрасте переосмысливать старый опыт, разворачивая его всегда под новым углом, показывая его иные грани.
В 2011 году, когда старику исполнилось 97, он перевыпустил книгу почти полувековой давности, главным тезисом которой объявил «самокритику марксизма». Главная задача Ойзермана, как он её видит – освободить свой труд от догматизма и идеализации, свойственных псевдомарксистской советской историографии, и сказать кое-что новое. Понятно, что, по хорошему, книгу нужно переписать от начала до конца, но простим старику – в его возрасте и переоценка взглядов – огромный подвиг, аналогов которому я не припомню.
Получилось? И да, и нет.
Книга во многом повторяет старое издание, и следует его логике, что, впрочем, оправдано. Автор очень подробно рассматривает основные работы Маркса и Энгельса с самой юности, включая письма, пытаясь показать развитие их мысли, проделавшей нелёгкий путь от идеализма и радикального демократизма к коммунистическим воззрениям «МКР». Конечно, основной двигатель этого развития – полемика с различными течениями общественной мысли, к которым в разное время примыкали мыслители. Их ранняя деятельность – поиск подходящего течения, поиск единомышленников по исправлению и изменению мира. Но с каждым соратником – будь то Бруно Бауэр, Людвиг Фейербах, или Пьер Прудон – они порывали, и подвергали их воззрение критике. Создается впечатление, что именно критика сформировала «марксизм», несогласие с установками современной мыслителям философии и социальной теории. В конечном счёте, Маркс на словах порвал… с философией и идеологией вообще, и провозгласил исключительно научный способ познания мира, который бы позволил миру придти к новым, более справедливым основаниям. Ойзерман утверждает, что реальное содержание новой философии до формирования её политэкономии стало понятие «реального гуманизма» как основания коммунизма. Его основа – всеобщая свобода, уважение человеческого достоинства всех и вся, борьба за равную жизнь для всех и для каждого, во имя пресечения эксплуатации человека человеком.
Такова, в самых общих чертах, общая концепция книги. В чём новшества? Правки автора представлены в виде дописок и сносок, которые в различных деталях содержат переоценку того или иного сюжета из научной биографии Маркса и Энгельса. Ойзерман подмечает, что часто философы, борясь с идеализмом, исходили из него же в своём толковании действительности, и их воззрения на будущее человечества – ярчайший тому пример. В мелких деталях автор старается подчеркнуть, в чём основатели марксизма оказались правы (если подобное понятие вообще применимо к философии), а в чём ошибались, где делали логические ошибки – в общем, то, о чём нельзя было писать в советские годы. Но особенно глубокой переработке подвергся раздел о «МКР», который считается одним из главных программных творений марксизма. Ойзерман подчёркивает его историческую значимость, но в тоже время – устарелость. Его время давно прошло, утверждает автор, и мы живём в совершенно другую эпоху с другими социальными реалиями. Кроме того, философ весьма критически разобрал текст «Manifest…», поймав его создателей на противоречиях, невнятности и необоснованности части аргументации, уловил явственные нотки идеализма. Безусловно, это лучшая часть монографии, которая лучше всего показывает смысл понятие «самокритика марксизма», от которого автор всё же не отступил.
В чём же претензии к этой книге? Да, с одной стороны, Ойзерман тщательно убирает из книги идеологические клише и устаревшие сентенции, практически намертво вымарывая пафос, принятый для литературы того времени. Тщательно, но не до конца – так, вторая часть книги осталась почти «невычещенной», и отдельные сентенции просто режут глаз. Причём они явно оставлены не специально, так как находятся в диссонансе с общим тоном книги и её посылом.
Второй недостаток куда серьезнее. Несмотря на то, что в своей монографии «Философия как история философии» (1999) Ойзерман обосновал концепцию «плюралистического изучения философских течений», как метода объективного рассмотрения мысли, в этой монографии он его не использует. Логика Маркса и Энгельса в её развитии и противопоставлении иным течениям здесь представлена исключительно позициями их самих. Философ смотрит на идеологических противников Отцов-Основателей исключительно глазами их работ, и, за редкими исключениями, не пытается понять их самостоятельную логику. Но была ли критика Маркса и Энгельса объективной? Как показывает практика, не всегда. Однако, повторюсь, подобное переосмысление потребовало бы полной переработки книги, на что автор не пошёл, видимо, в силу сложности работы и своего возраста, объективно снижающего творческую активность.
И, наконец, Ойзерман подводит к мысли, но не говорит прямо, что вся концепция гуманизма и коммунизма является совершенно идеалистической по своей природе, так же, как представление о «диктатуре пролетариата». Немецкая классическая философия – это игра ума, соревнование логических конструкций, и марксизм – её прямой наследник и продолжатель – не исключение. Это чувствуется во всех ранних работах Маркса и Энгельса, которые я имел удовольствие читать: несмотря на то, что они всячески открещивались от наследия философских схем прошлого, вся их мысль росла на их основе.
В итоге: выдающийся подвиг старого марксиста. Сам факт того, что человек, родившийся ещё до Первой Мировой Войны, способен на активную интеллектуальную работу в наше время, поражает. Не говоря уже о том, что это – не просто повторение пройденного, а его переосмысление, переоценка, критика собственных устаревших взглядов. Конечно, у книги есть свои недостатки, иногда даже раздражающие. Но это не делает её менее значимой. Если вам интересен марксизм, если ваш разум открыт и для его критики, и для восхищения его достоинствами, эта книга для вас.
А что марксизм? Мне кажется, что его потенциал не исчерпан. Для меня это прежде всего философская методология, с помощью которой мы создаём социальную модель развития общества, и смотрим на него под определённым углом. Давайте отнесёмся к нему с уважением… и избегнем его объятий, оценивая его просто как пример деятельности выдающегося социального философа.

Большаков О. Г. История Халифата. Т.I. Ислам в Аравии. 570—633.


Большаков О. Г. История Халифата. Том I. Ислам в Аравии (570-633). М. Наука 1989г. 312 с. Твердый переплет, Обычный формат.
Давайте представим картину. VI-VII века. Позади – рушащиеся империи, крупная климатическая катастрофа, всеобщая неразбериха, воины, эпидемии… Почти на той же самой территории, где в эту минуту происходят бомбардировки и стрельба, полтора тысячелетия назад схлестнулись две могучие державы того мира – Восточный Рим и Персия, для того, чтобы, встретившись, откатиться друг от друга, оставив после себя выжженную землю и истощённые войной области. Схватку продолжить им было уже не суждено – с юга, из раздробленных земель древней Аравии пришла новая Сила.
Конечно, ничего не возникает на пустом месте, и обывательское представление об Аравийском полуострове как череде пустынь с караванами бедуинов никак не соответствует действительности. В VI веке это сложный регион, с государственными образованиями и комплексом других социальных структур, с наследием древних самобытных обществ, как Йемен. На западной краю полуострова располагается гористая область Хиджаз, в то время не слишком плотно населённая, с рядом самоуправляемых анклавов-городов. Одним из таких городов была Мекка, центр паломничества арабских языческих племён. Именно она и стала центром, где родилась эта Сила.
Олег Большаков, питерский востоковед, давно обратил внимание на отсутствие подробной и детализированной истории изначального Халифата, хотя тема для него вроде бы изначально не слишком профильная: начинал он как археолог, т работал в Средней Азии, на территории бывшего Мавераннахра, копал средневековые города. Именно Большаков и ряд других историков стоят у истоков питерской школы востоковедческой урбанистики, именно с их публикации о городах Средней Азии в 1973 году пошёл комплекс похожих исследований об Индии, Китае, Японии (хотя и до этого делались попытки изучения восточного города, например, Пигулевской). Позже Большаков обратил внимание на историю средневекового города Ближнего Востока, в частности, в таких богатых регионах, как Сирия и Египет. По всей видимости, изучение социально-экономических отношений привело историка к мысли о необходимости написания полной истории Халифата как государства, когда обозначились основные контуры исламской цивилизации, и возникли многие богатейшие города. То, что было написано до Большакова, скажем, труды Евгения Беляева, Ильи Петрушевского, Анри Эну и прочих явно его не устраивали. И вот, в 1989 г. появился первый том самого масштабного повествования об этой державе.
В качестве методологии Большаков по старой привычке указал марксизм. После этого упоминание Единственно Верного и Правильного Учения из книги исчезает напрочь, поскольку историк показывает себя ярым неопозитивистом. «Тексты, тексты, и ничего, кроме текстов», говорит он нам, и по религиозной традиции пытается реконструировать события, окружающие подчинение Аравии зелёному знамени.
По сути, речь здесь не о Халифате, а о событиях, предшествующих восшествию «первого праведного наместника» Абу Бакра. У автора вышла биография пророка Мухаммада ибн Абдаллаха, насколько её вообще можно реконструировать, но в широком контексте эпохи. Несмотря на то, что за последние два века было написано множество биографий Пророка, Большаков считает необходимым отделить «зёрна от плевел», и создать объективное повествование, показать и живого человека, и религиозного деятеля, и политика, создателя великой державы. Отсюда вырастает основная задача книги – показать, как в голове у немолодого уже торговца зарождались идеи будущей религии, и как он оказался во главе растущей общины.
И тут здесь встаёт первая, самая главная сложность – характер источников. Коран и хадисы, многочисленные предания – вот наш главный источник сведений об этом человеке, а для того, чтобы их использовать, следует признать аутентичность традиции. Что Большаков и делает, используя сведения священных книг как прямые и косвенные источники о деятельности Мухаммада. В его интерпретации предстаёт ловкий, быстро учащийся политик, пламенный оратор и проповедник, знающи цену своему слову, прекрасный организатор и «властитель умов». Он начал свою деятельность в городах, подчинённых коллективам родовых групп, а закончил созданием надобщественной системы, стремящейся к контролю над их материальной и духовной жизнью. Принадлежность к мусульманской общине стала насущной необходимостью, обязанностью, вера скрепляла это новое образование прочными нитями даже без особо разветвлённых институтов власти. Перед нами яркий пример надсоциальной структуры, достаточно рыхлой, но основанной не на экономике, а на религии.
Конечно нельзя сказать, что Мухаммад представляется нам как живой. Большаков всё же опасается прямо проводить параллели между сурами Корана и реальным внутренним миром человека, жившего полтора тысячелетия назад. Он избрал другой путь: реконструкцию личности Пророка как политика и властителя умов, через конкретные поступки и приказы. Широкая панорама проповеднической деятельности Мухаммада, Хиджра, расширение власти в Йатрибе, битва при Бадре, первый Хадж и походы в глубь Аравии – всё это становится более прочным фундаментом для понимания Пророка как личности, по крайней мере, личности исторической. Мы не будем разбирать здесь перипетии постепенного складывания власти уммы в Хиджазе – каждый может взять в руки эту книгу и самостоятельно прочитать об этом, благо материал излагается достаточно доступно.
Мухаммад оставил после себя такую систему вероучения, которая позволила его преемнику – Абу Бакру – стать наместником, «халифом», избираемому уммой духовному властителю над ней. По всей видимости, первый «праведный халиф» был сильной личностью, которому подчинялись старые соратники Пророка, поскольку в течении некоторого времени почти вся Аравия вновь оказалась под его крылом, где мытьём, а где – катанием. Именно в его время войска мусульман вышли за пределы Аравии, и уже на следующий год после смерти Мухаммада мекканский воитель Халид ибн Ал-Валид, будущий «меч ислама», вышел к берегам Евфрата, покоряя арабов-христиан и готовясь к столкновению с персидскими армиями.
Итак, книга описывает рождение державы Полумесяца, её первые шаги и выход на мировую арену. Это было трудное время объединения и консолидации арабских общественных систем, которые не были так уж просты и примитивны, как это может показаться на первый взгляд. К несчастью, Большаков уделил самой Аравии не столько внимания, сколько самому Мухаммаду, что, впрочем, объяснимо: истоки Халифата как державы он усматривает в личности Пророка и его конкретной деятельности, которая наложилась и доминировала над общественными системами полуострова. Дальнейшая история этого государства, воины на Западе и Востоке – во втором томе «Истории».

Суриков И. Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи: архаика и ранняя классика.


Суриков И.Е. Античная Греция: Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М.: Наука, 2005г. 352с. Твердый переплет, Обычный формат.
Часто, сознательно или бессознательно, мы отождествляем современный политический и социальный строй с древностью, ищем там ответ на вопрос, что же за силы управляют человеческим стадом? Так, современные демократии ищут свои истоки в глубокой древности, в давно погибшем обществе Эллады. Несмотря на тысячелетия, отделяющие от растворения своеобразного социального строя Древней Греции в лонах совсем других структур, представители демократического движения называют себя наследниками Солона, Клисфена и Перикла. Конечно, демократия полисного общества и то, что было сформулировано эпохой Просвещения в XVIII веке, несколько разные вещи. Тем не менее, полис по прежнему остаётся одним из самых интересных феноменов в социальной истории человечества, явлением, значение которого трудно переоценить. Нет сомнений, что полис – результат процесса самоорганизации, «collective action», создавший на пространстве бедного, находящегося на периферии тогдашнего цивилизованного мира полуострове уникальное мозайчатое полотно общин, не скрепляемых на протяжении ряда поколений никакой верховной властью.
Интерес к структуре полиса в наше время легко уталить, так как история Древней Греции по прежнему является крупным сегментом гуманитарной науки. Полису посвящено немереное количество публикаций на самых разных языках, и русские античники займут в этом списке далеко не последнее место. Добавлю здесь свой «личностный» компонент. Мой интерес к социальной истории заставил обратится и к литературе, посвящённой эпохе древности, и тогда я сразу вспомнил о лекциях десятилетней давности, когда я на семинарах корпел над книгами по античности, слушая параллельно речи профессора Владимира Кощеева и доцента Александра Синицына. Я с тех пор не брал ни одной книги по истории Древней Греции, однако память сохранила имя Игоря Сурикова, молодого и плодовитого московского историка. Оба лектора не раз упоминали его имя по разным поводам, показывали его книги, настоятельно советуя прочитать их, так как они очень информативны и легко написаны. Тогда нерадивый студент в моём лице, ещё ничего не понимающий в своём предмете упустил возможность это прочитать. Теперь же решил наверстать упущенное, так как занятия социальной историей заставляют осмысливать широкий спектр вопросов.
Игорь Суриков действительно является одним из самых известных специалистов по истории афинской аристократии и политического строя Аттики, о нём говорят как о знатоке древнегреческой культуры и историографии. Впрочем, приходилось слышать и иные мнения. В любом случае, для своего возвращения к древнегреческому материалу, с новыми, своими вопросами, была выбрана эта книга.
Впрочем, здесь Суриков пишет не совсем о полисе, точнее, не о его «классических» чертах, рассуждать о которых автор не считает нужным. Он считает, в принципе, обоснованно, что немалую роль в изучении структуры социального играет реальная политическая практика конкретных деятелей, которые воплощали в жизнь конкретную полисную политику. Именно поэтому Суриков сделал выборку биографий политиков, деятельность которых подлежит реконструкции. В этой книге, верхним рубежом которой становится 489 г. до н э., рассматриваются персоналии известнейших греков эпохи – законодателя Солона, тирана Писистрата, стихийного бунтаря Клеомена Спартанского и полководца Мильтиада, разбившего персов при Марафоне. Интересные и незаурядные лидеры, чьи имена живы и после двух с половиной тысячелетия после их смерти – именно на их примере Суриков берётся восстановить образ древнегреческого политика, работающего в рамках полиса…
Напоминаю, что Суриков – специалист по истории аристократии. Именно поэтому он рассматривает историю политики полисов через призму аристократизма, или, точнее, аристократического менталитета, не совсем поддерживающего нарождающуюся полисную демократию. С его точки зрения, всех четверых героев этой книги объединяет именно их «аристократизм», в отличие от более позднего времени, когда на политическую сцену вышли колоритные Фемистокл, Перикл и Кимон. В чём выражается их «аристократизм»?
А вот это вычленить довольно сложно, поскольку Суриков не стал акцентировать внимание на этом вопросе, хотя и говорит о нём постоянно. Посмотрим: вот, например, его описание деятельности Писистрата, наверное, самое занятное в этой книге. Достаточно часто этого деятеля, тирана, окрашивали в негативные цвета, в силу самого негативного оттенка понятия «тирания». Однако у Сурикова другой взгляд: с его точки зрения, тирания Писистрата являлась одной из существенных черт политической культуры афинской, и не только афинской, знати. Несмотря на нарождающуюся демократию, демос принял аристократа Писистрата в качестве верховного правителя полиса, и автор даже говорит о «народной любви», которую к нему питал демос. Однако в данном случае его «аристократизм» выражается в том, что он происходил из среды знати, и принимал активное участие в борьбе древних родов, Писистрат даже изгнал влиятельных Алкмеонидов за пределы Аттики. В остальном же «тиран», по мнению Сурикова, являлся одним из воплощений полисной идеологии, выступая в качестве «героя», сильной личности, который не отменяет демократические традиции, а сосуществует вместе с ними. «Аристократизм» в происхождении, или традициях политической борьбы?
Ладно, вот более классический пример – законодатель Солон, легендарный основатель афинской демократической системы. В чём выражается его «аристократизм»? Опять же – в принадлежности к аристократии. Да, традиция называет его создателем первичной демократической системы Афин, памятный совет Четырёхсот с «пентакосиомедимнами», «всадниками», и прочими прелестными вещами. Именно «аристократическое» происхождение Солона и заставило его перераспределить власть, в числе прочего, и в пользу знатных родов, получивших солидную долю в новых политических структурах.
Может, биография афинянина Мильтиада здесь поможет нам? Отчасти да. Дело в том, что Мильтиад был долгое время был тираном в полисе Херсонесе Фракийском, после изгнания, и вернулся в Афины уже под занавес жизни, после демократических реформ Клисфена. Его «аристократизм» выражается в стремлении к расширению собственной власти, к установлению тиранической диктатуры. Однако именно новый социально-политический строй Афин позволил демосу и знати дать отпор харизматичному победителю персов, триумфатору Марафона, и отправить уже умирающего под суд. Становится потихоньку ясно, что «аристократизм» в интерпретации Сурикова означает апелляцию к традициям аристократического лидерства, «басилейону», «монархии» и прочим замечательным вещам. Мильтиад, по взгляду автора, представляется эдаким осколком прошлого, действующим в рамках нового социального строя, и потерпевшего неудачу.
Однако причём здесь тогда Спарта, со своим несменяющимся «аристократизмом», и Клеоменом I, постоянно идущим вразрез с традицией прагматиком? Спартанский аристократ, воин до мозга костей, он выразил собой иной процесс, процесс «рождения личности», проявления индивидуальности вне рамок ликурговых социо-культурных норм. В этом контексте понятие «аристократизма» является крайне расплывчатым и аморфным.
Так в чём же проблема? Проблема в том, что Суриков излагает материал крайне сумбурно. Ему не хватает последовательности в этом деле, он постоянно скачет от одного вопроса к другому, а многочисленные отсылки к историографии (см. подробнее…) только запутывают. Конечно, контекст деятельности каждого политика – это сложный космос «картины мира». Суриков постоянно говорит, что его книга – прежде всего о личностях в политической жизни полиса, однако постоянно сбивается на многостраничные объяснения и разъяснения по частным вопросам, сбиваясь с заданного курса.
В общем – это неплохая книга по истории Древней Греции, хотя и явно не лучшая. Здесь немало интереснейших мыслей и замечаний, однозначно удалась первая глава, посвящённая теории полиса… Но сумбурность изложения и невнятность генеральной линии исследования, определённая непоследовательность в методологии делает книгу набором экскурсов и зарисовок с расплывчатой концепцией. Таким образом, самым лучшим в книге остаётся историография, которую Суриков приводит в большом количестве по большинству вопросов. За это ему большое спасибо.
P. S. Впрочем, подобная сумбурность может быть связана с попыткой популяризировать материал. Цель благородная, однако тема обширная, одно цепляется за другое, а попытка вывести общую картину, беря в расчёт специфику источников, становится сложным и неблагодарным делом. Так что, думаю, это не вина исследователя, который честно старался что-то объяснить.

История частной жизни. Т. 1. От Римской империи до начала второго тысячелетия.


История частной жизни. Т. 1: От Римской империи до начала второго тысячелетия М.: Новое литературное обозрение, 2014
История частной жизни. Т. 1. От Римской империи до начала второго тысячелетия.
Что меня во французских учёных всегда удивляло – это умение организовывать крупные межавторские проекты, многие из которых оказываются просто эпохальным событием в историографии. Нет, в России такие тоже есть, ничего не скажешь, и многие из них весьма хороши, но чаще всего именно французские многотомники оказываются наиболее известными и любопытными. Например, «Fare L’Europa», подарившая нам множество фундаментальных работ.
Есть и более специфические проекты. Вот, например, интересный долгострой под названием «Histoire de la vie privee», создаваемый с 1985 по 1999 года, который изначально проталкивали Жорж Дюби (1919-1996) и Филипп Арьес (1914-1984), настоящие мастодонты школы «Анналов», авторы многочисленных и интереснейших исследований по истории европейской культуры. «История частной жизни», в противовес глобальным обобщений по стратам, классам, и уж тем паче – цивилизациям. Очень в духе их направления: показать, как жил простой человек, простой, обычный человек в обычной, самой рутинной своей жизни – то есть того, собственно, что составляет самый массив исторического времени. Слово «prive», вынесенное составителями в заглавие, в данном случае прямо-таки наталкивает на мысль о противопоставлении его «social», «общественному», и это действительно так. По словам самого Дюби, главная задача серии – показать человека вне общественных отношений, в кругу семьи, в крепких стенах собственного дома, где он мог быть самим собой, и устанавливать свои законы, пусть даже и имеющие изначальный импульс от общества. То, что может показаться нам нелепым, много значит для наследников европейских традиций, ведь вся их история – это попытка отделения индивида от общества, создания атомарной личности либо атомарных ячеек социума. Возможно, изучение частной жизни позволит историкам понять, какие формы принимало это «отчуждение» в более ранние времена, что за ним стояло, и какие психологические изменения наступали с ходом веков?
Первый том, подготовленный историками, вышел в 1985 г., через год после смерти Арьеса, которому так и не суждено было увидеть первых результатов своих трудов, как с грустью вспоминает Дюби. По задумке, первый том укладывался в эпоху до столь любимого французами «L’am mil», «тысячного года», включая в себя и раннее средневековье, и античность. Нелёгкую задачу курировать столь обширную эпоху возложили на плечи профессора Коллеж де Франс Поля Вейна, одного из самых маститых античников Франции, известнейшего специалиста по истории Римской империи. Историк привлёк к работе разношёрстную группу специалистов из самых разных университетов, включая, кстати, и Принстон с другого берега океана. Каждый из разделов, написанный рабочей группой, представляет из себя маленькие монографии, «вещи-в-себе», и о каждом из них стоит поговорить отдельно.
Поль Вейн, здравствующий и поныне, написавший первый раздел, личность во многом примечательная. Историк римского мира, с самого детства увлекавшийся археологией, не имел чёткой принадлежности к какой-либо группе историков. К школе «Анналов» изначально он относился весьма скептически, однако сблизился с ними в 1970-е гг., что позже вышло в полноценное сотрудничество с Дюби и Арьесом. Его глава посвящена традициям частной жизни в Римской империи: греков именитый историк предпочёл опустить, поскольку, по его мнению, римская цивилизация имеет свои корни именно в эллинистической цивилизации, и является её продолжением. Не будем обсуждать, насколько это концепция правдоподобна, у Вейна она просто есть… Скажу лишь, что, скорее всего, жизнь античного полиса всё же имеет свою самобытность, поскольку сама структура римского мира отличалась от обычного политического строя Греции. Но ладно.
Вторая детерминанта заключается в дистанцированности историка от Рима. Pax Romana – не Европа в современном понимании, считает Вейн, это особая, совершенно самобытная культура, не менее экзотичная, чем восточные общества. Он предлагает искать в ней инаковое, особенное, а не то, что соединяло бы её с современностью, создавая иллюзию родства.
Здесь Вейн высказывает свою концепцию «человека гражданского», человека, чья частная жизнь была подчинена от начала до конца вполне определённым общественным нормам. Вообще, автор так разошёлся, что его «глава» занимает практически три сотни страниц, то есть, по сути, является монографическим исследованием. И неудивительно: Вейн старается проследить весь путь человеческой жизни, от самого рождения до смерти. Казалось бы, он изучает историю семьи: но эта семья разрастается в Риме до невиданных широт, охватывая огромные пространства жизни. Связи с многочисленными семействами, общественными группами, многочисленные рабы и вольноотпущенники, клиентела – всё это впитывало, вписывало, даже «забивало» человека в структуру общества. Он в принципе не мог себя чувствовать свободно, поскольку все его действия, и даже сексуальная жизнь, получали свою оценку у окружающих. Очень емкий и прекрасно написанный раздел сообщит нам и о браке в римскую эпоху, и о более чем сложных социальных и юридических отношениях между людьми и стратами, которые они образовывали, о тех сложных «габитусах», которые активно навязывало римское общество всем своим субъектам.
Итак, первое: перед нами человек гражданский, общественный.
Для того, чтобы спаять две эпохи, античную и средневековую, был приглашён именитый англо-американский историк Питер Браун, спец по Поздней Империи, активно прорабатывающий антропологические методы. Это и придало второй главе особый окрас: историк должен был показать, каким образом произошло смешение двух радикально противоположных мировоззрений в частной жизни, как «человек гражданский» стал «человеком духовным». В эпоху со II по VI век изменилась сама структура римского общества, считает Браун, город-полис-урб/цивитас сменился Церковью, и частная жизнь человека, его «Я» оказалось в окружении совсем иной реальности, нежели раньше.
Водораздел проходит в ту эпоху, когда христианство становится обширной «мировой» религией на территории Империи, став не просто одним из многочисленных культов автохтонного населения, а особой, невиданной по своим масштабам и формам структурой. Христианство было новой структурой сознания, противопоставлявшей себя всем иным обществам – оно провозглашало новый строй, без разделения на ячейки, объединение всех людей в единую, большую семью. Строгость порядка, морали, отрицание сексуальности – всё это весьма серьезно отличало христианскую этику от этики «языческой», и образовывало иное организующее начало – Церковь. По мнению Брауна, этот структурный элемент возник на густом замесе тяжёлого быта Поздней империи, на фоне растущей бедности, и в городах появляется фигура епископа, человека, который занимает всё больше места в умах горожан. Их привлекает к новому институту невиданные ранее ощущения – ощущение собственной греховности и страх смерти, точнее – расплаты за неправедную жизнь в этом мире. Смерть становится основополагающим элементом в мировоззрении человека, души покойных занимают огромное место в общественной иерархии, и человек ощущает свою жизнь придатком к будущему Загробному Сущему. Однако, даже разделившись на «церковь» и «мир», люди стремились к большему уединению и отторжению от плотского: так родилось монашество.
Второе: превращение гражданского человека в духовного. Должен сказать, что Браун не акцентирует своё внимание на мирянах, его интересует именно новые структуры сознания, привнесённые христианством, что он и описывает.
Третий раздел, написанный Ивон Тебер, профессиональным археологом, стоит особняком. В отличие от всех прочих глав, это не общий очерк частной жизни, это скорее узкопрофильное исследование, интересное, в основном, своей методологией интерпретации. Тебер копает в Северной Африке, Тунисе в основном, частные виллы и городские дома. Согласно тексту Витрувия об архитектуре, дом человека был тесно связан с его социальным статусом, и был неким образом «освящён» общественной системой. Однако не всё так просто: жилищные комплексы служат своеобразной иллюстрацией проявления человеческого «Я» в истории, проливает свет на его повседневную жизнь.
В чём заключается метод Тебер? Dоmus – сложная структура, которая никогда не имела строгих правил организации. Мы знаем, что дом всегда имел помещения, которые несли «общественный» характер, скажем, приёмные, однако в нём можно вычленить и частные уголки, не переназначенные для чужого взгляда. Вычисление подобных мелочей всегда индивидуально, от раскопа к раскопу, и здесь основным источником служит планировка, так как всегда был уклон от принятого типажа. Второй источник – фрески и мозаики, различные декоративные финтифлюшки, много говорящие о порядках в семье и их вкусах. Это могли быть портреты предков, сюжеты из легенд, элементы украшений. Однако Тебер вскрывает в жилищной архитектуре то, что называет принципом «амбициозности»: руководящими приёмами, которые характерны для различных уровней римских социальных страт. Несмотря на то, что историк пытается вычислить определённый уровень индивидуальности социальных ячеек, конечный вывод делает о значительной зависимости построения домов от принятых общественных норм. Однако стоит заметить, что Тебер исследует дома знати, которые всегда были людьми публичными и плотно влитыми в общественные отношения.
Третье: человек в рамках своего дома. Частное частично сливается с общественным, до такой степени, что становится сложно выделить частное.
Четвертый раздел согреет душу любому медиевисту, так как рассматривает полтысячелетнюю эпоху между фактическим распадом Империи и 1000-м годом, так называемую эпоху Раннего Средневековья. Этот раздел написан Мишелем Рушем, известным специалистом по истории Галлии и Франкского государства. Что определяет контекст частной жизни этой эпохи, спрашивает нас историк? Исчезновение власти. Хиреют и сходят на нет гражданские порядки городов. Теперь вся Галлия – сплошное пространство частной жизни, и в то же самое время, именно на её основе строится и жизнь общественная. Жизнь пакуется в рамки малых групп, леса наступают на плодородные поля, дикая природа и не менее дикие люди обступают очаги цивилизации. Варварские правды, обычаи кровной мести говорят нам, с одной стороны, о важности сплочения микрогрупп, с другой – о жестокости противостояния с внешними коллективами. Смерть – незваная, но частая гостья у этих людей, причём даже самых знатных. Руш, также, как и Браун, описывает мир борьбы мировоззрений, борьбы за завоевание места в душах людей. Сила наступающих германских племён, была в их страшной жизни, которая делала каждого мужчину воином, каждую женщину – прежде всего матерью. В основе их воззрений, пишет историк, лежала религия страха. Местная галло-римская церковь дала им религию надежды, восприняв в ответ языческие представления, касающиеся брака и семьи, приняв и правила автономной личности, в противовес сугубой коллективности изначальной христианской общины.
Четвёртое – распад античного гражданского общества, торжество частной жизни и её переорганизация, переструктуризация, в данном случае, рассмотренная на примере Франкского государства.
Последний раздел посвящён совсем иному региону – Византии. Его автором является известная во всём мире византинистка Эвелин Патлажан, пионер в области применения методов школы «Анналов» на материале греческого Средневековья. Сложный регион, сложное время, глубоко специфичные и неравномерно распределённые источники, слаба археологическая изученность – с этим всем пришлось иметь дело учёному. Поэтому она сосредоточилась на времени, содержащем наиболее атрибутированный в науке материал, X-XI вв. Это продолжение Римского общества, которое мы прекрасно видели в разделе Поля Вейна – семейная жизнь, регламентированная социальным, доминировала и в это время… по крайней мере, в рамках высших слоёв. Но особенно важно для Патлажан показать жизнь монастырскую, в том числе – и частно-монастырскую, в пределах своего дома. Именно здесь, как кажется исследователю, наиболее ярко проявляется частное как таковое, хоть даже и не выходящее за рамки принятых общественных отношений.
Пятое: византийское общество ещё крепко, и по прежнему саморегулируется в своих рамках. Но частное пробивает свои ростки, пусть даже незаметно, и исподволь.
Итак: от общественного человека – к религиозному. В Западной Европе – от общественной жизни к частной и обратно, по новым законам. Парадокс? Боюсь, авторам как-то не получилось частную жизнь от общественной. Они связаны друг с другом тесными узами. В конечном счёте выходит, что описанные общества складывались индивидами и микроячейками, которые искали возможность сообщения и объединения друг с другом. История частной жизни оказалась неизменно структурной частью социального, его воплощением в малой группе. Группа историков, конечно, пытается вычленить «риватное» как таковое, но оно неизбежно в их исследованиях является тем или иным проявлением общественных норм. Индивидуальность, с их точки зрения, существовала на протяжении всех этих веков. Всё дело в её проявлении…
В общем, первый том, безусловно, удался. Историки подошли к делу весьма ответственно, и написали яркие, содержательные очерки, которые, что редкость для коллективных монографий, стараются поддерживать общую линию сюжетов. А если учесть, насколько лёгким языком она написана, то вполне подойдёт и для всех любителей истории, поскольку авторы, придерживаясь так называемого «французского» стиля, писали в более популярной манере. Для медиевиста здесь надеется немало интересного материала, особенно в плане интерпретации и освещения проблематики, а для античника или византиниста она ещё более ценна, так как в этих подразделах далеко не так распространены методы исторической антропологии.

Заборов М. А. Введение в историографию крестовых походов


Заборов М.А. Введение в историографию крестовых походов (латинская хронография ХI - ХIII веков). М. Наука. ГРВЛ. 1966г. 382с. Твердый переплет, Увеличенный формат.
Когда исследователи, да и люди творчества тоже, обращаются к мрачной и жестокой эпохе Средневековья, к её военной истории, то неизбежно перед ними встаёт эскапада Крестовых походов. И действительно, сложно себе представить, сколько сил и ресурсов было вложено, мягко говоря, небогатым христианским миром в тяжелейшие дальние походы на Ближний Восток, на двухсотлетнюю войну на рубежах мусульманского мира. И та, и другая сторона оставили после себя массу интересных свидетельств, документов об этих, прямо скажем, из ряду вон выходящих кампаниях. Множество авторов, из разных стран, разных языков и сословий, столкнулись с иной культурой, описывали её, и, тем самым, познавали и себя. Впрочем, самые знаменитые хроники, описывающие сами крестовые походы, несли в себе следы боевого угара и самопропаганды, когда люди меча и креста убеждали себя, что все эти жуткие дела, которые они творили, были во славу Божью.
В 1960-х Михаил Заборов (1920-1987) был уже вполне себе маститым специалистом по политической истории средневековой Европы, «застолбив» место в качестве ведущего знатока по Крестовым походам. Автор являлся сугубым марксистом, однако работы его несли, по большей части, позитивистский характер, описательный. Автор неплохо разбирался в политической кухне европейских дворов, поэтому больший акцент делал на взаимоотношениях крестоносцев друг с другом, а также рассматривал нелёгкие отношения между аристократией и духовенством, и этих двух страт – с «пауперами». В этот самый момент он решает защитить диссертацию по историографии крестовых походов (тема для академической карьеры вполне выгодная, надо понимать), однако требовалось нечто вроде предисловия, введения в основную часть.
Как это иногда бывает у увлекающихся натур, введение разрослось до полноценной книжки в четыре сотни страниц. Дело в том, что Заборов решил рассмотреть первооснову работ историков – латинские источники, посмотреть, что в них есть, а чего в них нет. Комплексный анализ наиболее известных хроник крестовых походов позволил бы выявить общее и особенное, показать развитие исторической концепции крестовых походов, складывающейся в головах хронистов.
Чем ценная сия книжка? Автору удалось показать, как менялось с течением времени понимание крестовых походов, как постепенно уходили из оборота абстрактные богословские пропагандистские сентенции и провиденцианалистское восприятие, как им на смену приходит светское, практическое мышление трезвых людей, понимающих, что далеко не всё можно объяснить словами церковников. Заборов подошёл к материалу проблемно, и сгруппировал его по ряду вопросов, например, отношение хронистов к чудесам, описание предводителей, или более глобальным историософским концепциям авторов. Это, безусловно, большие достижения работы… но!
Автор всё-таки оперирует со сложнейшими источниками, каждый из которых имеет свою собственную историческую значимость. Рассмотрение их в единой плоскости, конечно, возможно и необходимо, но при строгом учёте особенностей авторов. Многое заборов объясняет классовой принадлежностью, что имеет, конечно, смысл, но только на первый взгляд. Например, нельзя ставить в один ряд церковного скептика Гвиберта Ножанского и, скажем, Одо Дейльского. Впрочем, перекрестный анализ у Заборова оказался солидный, и приводимые им ценные параллели и обобщения имеют право на существование.
Но всё заслоняет несколько маниакальное стремление Заборова доказать, что авторы хроник лукавят, а крестоносцы – извините, сволочи. Понятное дело, что хронисты частенько вставляли в текст пропагандистские сентенции, однако автор уж слишком яро разоблачает уже разоблачённое, тем паче, что и сам материал, который он собрал, показывает реальное отношение летописцев к тем, кто шёл отвоёвывать Гроб Господен. Для чего это делается? Заборову очень хочется доказать факт наличия острых классовых противоречий в крестоносном войске, и неутихающей антифеодальной и антиклерикальной борьбе. Однако опять же, сам материал источников подчёркивает всю сложность взаимоотношений аристократии и простого люда, которые не сводятся к однозначному противостоянию, как это пытается представить автор. Достаточно странно слышать о хрупкости и поверхностности религиозности участников походов: недоверие к клерикальной пропаганде имела свою специфику, но вряд ли здесь можно говорить о торжестве рационализма, едва ли не атеизме: не та эпоха, не то время…
Вердикт: седая классика отечественной медиевистики, одна из весьма солидных аналитических источниковедческих работ, со своими неоспоримыми достоинствами и недостатками. Здесь много интересных параллелей и выводов, но общая размытость изначальной концепции не позволяет автору чётко структурировать свою проблему, и сформулировать конечные задачи. В итоге одни вопросы слишком выставлены вперёд, иные остаются в тени, либо вовсе не нашли упоминания в работе.
Так что книга Заборова, конечно, ценна и интересна любому, кто интересуется историей крестовых походов. Но, на ниве источниковедческого анализа медиевисты уже ушли изрядно вперёд… Почитайте хотя бы Светлану Лучицкую.

Акимушкин О. Ф. Средневековый Иран


Акимушкин О.Ф. Средневековый Иран. Культура. История. Филология. Серия:Восток:Общество, культура, религия. СПб Наука 2004г. 404 с. твердый переплет, Обычный формат.
В отношении к остальному миру, даже к «своему», мусульманскому, страна Иран занимает особое положение. С одной стороны, это наследница древних культур Фарса, с другой – оплот шиизма, не сломленный ни аббасидскими халифами, ни турецкими султанами. Персия схлёстывалась в страшных сражениях с канувшими в лету античными греками и римскими легионами, не до конца покорилась власти Дамаска и Багдада, боролась многие века с монгольскими захватчиками и турецкими янычарами, и даже поставленная на колени и распиленная на части Великими Державами, ответила Исламской революцией. В общем, такая же уникальная «цивилизация в цивилизации», как и Россия. Стоит ли говорить, что немало востоковедов обращают особое внимание на эту землю, и выделяют её из комплекса исламского мира.
И вот на нас смотрит книжечка, которая привлекает внимание уже своим названием: «Средневековый Иран». Станет ли она для нас помощником в изучении этой страны, сможем ли мы с её помощью постичь различные грани её истории? Давайте сначала обратимся к личности автора. Итак, Олег Акимушкин (1929-2010) – сотрудник питерского отделения Института Востоковедения РАН, который долгое время работал, в числе прочего, экспертом в области рукописной книги, и являлся признанным во всём мире специалистом… даже не по источниковедению, а именно по текстологии, то есть науки, изучающей саму структуру текста. Перед нами – сугубый прикладник, который свою жизнь посвящал конкретным исследованиям вполне конкретного материала. Вопрос: каким же образом подобный матёрый специалист смотрел на историю Ирана сквозь призму своей весьма специфической научной деятельности?
Эта книга представляет из себя сборник статей – Акимушкин явно не был любителем широких и пространных тем, предпочитая внимательность и дотошность. И самым крепким орешком станут его статьи по текстологии. Глубокое изучение рукописей включает в себя рассмотрение шрифта, индивидуальных особенностей каллиграфа, количество списков рукописи, миниатюры, отличия списков одного и того же текста, специфика разных редакций, и так далее. Акимушкин непосредственным языком старого спеца говорит об отдельно взятых источниках, авторах и художниках, большая часть имён которых неизвестна не то что стороннему читателю, но даже тому, кто считал себя неплохо осведомлённым об истории Востока. Кстати, одна из особенностей работ Акимушкина – внимание к создателям рукописей, к каллиграфам и художникам, их биографии. Они представляли из себя особую творческую среду, своего рода прослойку интеллигенции в обществе, которые часто работали с шахами.
При всём уважении к почтенному труду востоковеда, я эти статьи просматривал очень быстро, просто знакомясь с их содержанием, стремясь понять, «пойдёт» она у меня сейчас, или нет. Большая часть специальных изысканий была мною попросту пропущена. Другое дело – когда в статьях внезапно появлялся живой человек. Например, настоящая жемчужина сборника – статья «Вдохновенный из Рума», описывающая биографию поэта-мистика Руми (1207-1273), автора знаменитой поэмы «Маснави», второй по значимости персидской поэмы после «Шахнамэ». Другой пример – краткая биография Мир Имада из Казвина, придворного каллиграфа. Судьбы живых людей, живших столетия назад, всегда интересны, и Акимушкин не стал зацикливаться на чисто профессиональных темах, уделяя должное внимание творцам его предмета изучения.
Попутно замечу, что в понимании текстолога «Иран» - очень широкое определение, чисто культурное, включающее в себя широкий ареал – от Анатолии до Инда и Кашгара, от Индийского моря до Аральского. Недаром немногочисленные статьи Акимушкина по политической истории практически все посвящены истории Мавераннахра, то бишь современной Средней Азии. К глубокому несчастью, автор не рассказывает нам увлекательных экскурсов о государствах этого региона, предпочитая разбирать узкие, казуальные явления в одному ему известном контексте. Так, очень обстоятельно и подробно Акимушкин разбирает обстоятельства связи Великих Моголов со среднеазиатскими правителями в XVI-XVII вв., сразу швыряя читателя в омут династийных противоречий и племенных связей, контекст которых не слишком ясен. Пишет он и о Чагатайском Улусе, о котором давно уже хотелось узнать поподробнее… однако ограничивается хронологией его правителей-мусульман, не став делать общий экскурс… В общем, вновь – сугубо специальные статьи, содержание которых подсказывали опять же рукописные источники, которые анализировал историк в своих работах.
В общем, перед нами – очень специфический сборник статей, которые не предназначены для широкого читателя. Эту именно узкопрофильные работы, созданные с расчётом на востоковедов-иранистов, продолжающих дело автора на ниве изучения литературной и рукописной традиции персидских авторов. Вряд ли кого-то, кроме них, особо заинтересуют большая часть статей, опубликованных в этом сборнике.

Фадеева И. Л. Концепция власти на Ближнем Востоке: Средневековье и Новое время.


…Наряду с развитием и эволюцией государственности в Европе, не стояли на месте и державы Ближнего Востока. Жизнь вообще не стоит на месте, и не важно, считаете вы возможным говорить о «прогрессе», или нет – социальная эволюция, частью которой является и развитие государства, просто есть, и она не обязательно ведёт к усовершенствованию существовавших форм.
Что у нас в Западной Европе? История Средневековья – складывание национальных государств, абсолютных монархий, переход от феодального самоуправления к централизованной государственной системе – процесс постепенный, неравномерный, с перепадами продолжавшийся и после XV в. А что творилось на Востоке, где государство, как принято считать, играло особенную роль в структуре общества, причём во все времена? Как правильно говорил Леонид Васильев, для того, чтобы охватить широкую панораму развития человеческих обществ, не получится обойти стороной историю Востока, на которую приходится львиная доля социальных мутаций, переживаемых нашим биологическим видом. Поэтому, конечно, интерес к государственности как форме социальной организации для нас вдвойне интересен, особенно если вспомнить, в какой стране мы живём. Хорошей площадкой для рассмотрения этих процессов могло бы стать Новое время, когда Ближний Восток под сенью некогда могучей Османской империи переживал свой огромный кризис…
Обращение к книге «Концепции власти на Ближнем Востоке: Средневековье и Новое время» (1985) оправдано именно таким интересом – мы ищем ответы. Хотя сомнения возникали с самого начала: дело в том, что автор, Ирма Львовна Фадеева (1938-2013), специализировалась именно на истории Турции XIX в., второй половины. Нет, она достаточно именитый исследователь, написала известную биографию реформатора Мидхат-паши, разрабатывала тему внешней политики Порты в отношении Европы, много писала о панисламизме и османизме. Дело в том, что Фадеева в своей книге замахнулась ещё и на средневековье: она рассматривает эволюцию османской государственности, уходя далеко в прошлое - с эпохи Халифата (VII в.), через возникновение Османского бейлика (XIV в.) и к младотуркам (начало XX в.). А когда историк-новист берётся за медиевистику, всегда возникают определённые недочёты, не могут не возникнуть. Какие «подводные камни» характерны для её работы?
…Когда Ирма Фадеева училась, в 1950-60-х, как раз широкую известность приобретали неопубликованные ранее черновики Маркса, в особенности так называемый «Формы, предшествующие капиталистическому производству», открывшие общественности феномен трёх форм способов производства, в том числе – Asiatischeproductionsweise. Востоковеды, одни с радостью, другие со скепсисом, подхватили готовую теоретическую базу под свои изыскания, и начали новый виток изысканий. По всей видимости, Фадеева старательно впитывала в себя существующий историографический дискурс, поскольку пронесла его сквозь десятилетия. В чём же суть основной концепции книги? В противопоставлении рекомого Asiatischeproductionsweise другому способу производства – античному. Причём, когда она вырисовывает теоретическую базу, даже ссылки даёт на работы 1950-х гг., по истории античной Греции и средневековой Европы (с вкраплениями Штаерман). Для неё Европа и в античном, и в более позднем, «германском» варианте оказывается прогрессивной формой организации общественных отношений, ведущей к капитализму, тогда как «азиатщина» суть нечто патриархальное, общинное, закостенелое, иерархичное. Чувствуете? Говоря о «власти», И. Л. Фадеева заранее предупреждает нас: речь пойдёт о практически первобытных порядках (как ни странно), особенно на фоне прогрессивного развития общества в Европе и выделения «человека-личности». Это весьма странно звучит, особенно если учесть количество работ по структуре азиатских обществ, ко времени написания книги уже достаточно мощно развивших тему их сложной многоукладности… по всей видимости, это профессиональная деформация турколога, изучающего Турцию в последние десятилетия упадка.
Это накладывает определённый отпечаток на концепцию власти средневекового Халифата, как Аббасидского, так и Омеййадского, как диктата патриархального абсолютизма. Это могло бы нивелироваться тем, что всё-таки Фадеева рассматривает именно «концепцию» власти, а не сложные исторические реалии Ближнего Востока, состоящей из диких переплетений социальных, политических и религиозных процессов. Но нет, автор упорно противопоставляет именно динамику развития восточных обществ и Европы в целом. Насколько такой подход актуален, можно спорить, однако вывод автора однозначен: Европа в Средние века более прогрессивна, поскольку социально динамичные слои образуют цивилизационные противоречия в рамках христианского общества, тогда как ближневосточное развивается в рамках исламских доктрин. Более чем спорное утверждение, особенно если вспомнить факторы динамичного экономического и культурного развития, соответствующего развитию региона: это касается и сложных взаимоотношений между светской и духовной властью, взаимоотношений различных самоорганизующихся анклавов, своеобразные системы икта, показывающие неоднозначность взаимоотношений государственной власти и различных элит. Просто процессы и там и там были разными, общество развивалось каждое в своих условиях, и с этим ничего нельзя поделать. Нужны дальнейшие исследования социального и в Европе, и на исламском Востоке, говорить же об изначальной отсталости, мне кажется, преждевременно.
Именно наследником восточной «деспотии» и становится Османская династия, в XIV в. смело заявившая о себе. Автор не так много повествует о том, как складывалась на ранних этапах система власти, каким образом выстроилась чудовищно-громоздкая иерархия Блистательной Порты, так долго восхищавшая идеологов «сильной руки» в Европе (включая Московию). Автор предпочитает говорить о XVII-XVIII вв., когда империя начала пикировать в тяжёлый системный кризис (как говорил один знакомый турколог, не назову фамилии, «эпоха шести Ельциных»), времён иерархизации и всеобщего подчинения государственной власти всех социальных слоёв, нивелирование права, упадка и торможения развития культуры. Опять же, сравнение идёт с Европой Нового времени, с её эволюционирующими институтами, Просвещением и, чуть позже, промышленной революцией.
В любом случае, всё вышесказанное являлось только прелюдией для основной темы исследований Фадеевой, то есть переосмыслению концепции власти, которая была характерна для трудов турецких интеллигентов начала XX в., таких, как Зия Гёк Алп. В XIX в. уже со всей очевидностью был виден разрыв между традициями правящего дома Османов (представители которого даже не получали толком образования) и культуры населения империи (раньше он разве не был очевиден?), и новыми процессами вестернизации, которые активно пытались влить свежую кровь в «больного человека Европы». Стремление к обновлению, как солидаризируется с остальными туркологами Фадеева, проявился в реформах Танзимата, а их откат знаменовался жестокой эпохой Зулюма. Чудовищная инерция правящих структур заставляла зародившуюся интеллигенцию создавать новые теории обустройства Турции – например, османизм, или панисламизм. Скажем, тот же самый Зияя Гёк Алп, потрясающе, по европейски образованный человек, призвал искать корни обновления в традиционном исламе, который несёт в себе не меньший потенциал к капитализации и демократизации общества, чем европейское христианство.
А власть? Увы, те корни, которые, по мнению Фадеевой, тянутся из тёмных глубин Средневековья, служат существенным тормозящим фактором в прогрессивной общественной эволюции Турции. Та османская династия, принципы правления которой основывались на представлениях кочевых общественных отношений (! Да-да, именно так), представляла из себя отжившее прошлое, против которого неизбежно выступят обновленческие силы. Спорить с этим, конечно, трудно, особенно если вспомнить колоритную фигуру Абдул-Хамида II.
Итог: интересная, но более чем спорная и однобокая попытка встроить кризис Османской империи XIX в. в контекст истории исламской цивилизации. Автор усматривает этот кризис власти и управления с самого зарождения ислама, что накладывает существенный отпечаток на всю фабулу работы, причём многих концептуальных изысканий она не учитывает, предпочитая ориентироваться на авторитет Маркса, Энгельса и Моргана. Но, повторю, глава о поздней Труции читается очень интересно, и в ней много полезной, системно поданной информации.

Ким С. Г. Историческая антропология в Германии: методологические искания и историографическая практи


В прошлом году я был на большой конференции в Нижнем Новгороде, в рамках которой участвовало несколько немецких историков, в том числе и довольно известные, например, советологи Йозеф Баберовски и Николаус Катцер. Третий, чьего имени я, к сожалению, не запомнил, говорил о проблемах образования в своей стране. Я был весьма удивлён, услышав из его уст, что большая часть историков Германии – позитивисты, не слишком продуктивные, образовательные курсы же, как и у нас построены на основе политической истории. А кто же тогда продвигает новые подходы, которые позволяют нам по новому взглянуть на историю? Этих людей немного, но именно они предлагают нам новые смыслы понимания жизни.
Для того, чтобы ухватить частичку этого процесса, по крайней мере, её германоязычный сегмент, можно взять в руки диссертацию Светланы Ким, выпускницы Томского госуниверситета, в которой охватывается германская историография 1960-90х гг., касающихся вопросов истории культуры и антропологии, во всей широте смыслов этого воистину многоликого и нечёткого понятия (отсылаю всех к Копосову). Именно они пришли на смену универсальным глобальным парадигмам, философиям истории, теперь во главу угла ставилось «человеческое содержание»: микродинамика социальных процессов, глубокая многоукладность быта и бытия человеческого. Наконец, основной проблемой стало то, что человек далеко не всегда так, как предполагают объективные условия его существования. С этим нужно что-то делать. Новые постмодернисткие и поструктуралистские концепции провозглашали мир хаотичным и неустойчивым местом, в котором нет места стабильным структурам. Историкам, принявший сей тезис, приходилось искать методы погружения в этот хаос, и изучения его.
Всё это происходило в условиях крушения методологических систем прошлого, как уже говорилось. Усложнившаяся многообразность жизни (да, как бы они не говорили, внешние факторы играют существенную роль в жизни человека!) давила на историков, заставляла искать сложность и многообразие в мышлении людей прошлого.
Все знают о том, что главным коньком немецких культурологов является широко растиражированная Alltagsgeschichte, «история повседневности», сосредоточенной на выявлении разных сторон обычной жизни человека в разные эпохи. То есть – «маленький человек» приходит на страницы исторических монографий, все ищут ключ к его разуму и сердцу. Историки отказываются от внешнего наблюдения за индивидом – они пытаются понять совокупность «полей» его жизни, понимание его жизни изнутри, на границе того, как внешние стимулы перетекают во внутренние переживания. Так, на стыке повседневной истории и новых социально-культурных методов создаётся понятие «новой гуманитарнойсти». Ряд историков объявил главным методом считывание живого пути человека во времени, его «культурной практики». Под этими загадочными понятиями крылась неокантианская методология с отсылками к Максу Веберу, так как на стыке внешнего и внутреннего формировался «образ мира» (Гуревич называл это «картиной мира», хотя и предлагал ему более глобальное социологическое значение в духе французских «анналистов», хотя и не совсем по их стопам). Именно этот «образ мира» и подвергался анализу.
А какие поля исследования, что именно изучается? История семьи, гендерная проблематика (чаще фемининная, куда реже - маскулинная), преступность, вера, Volkenkultur – тематики самые разнообразные, но цель одна – понять, насколько психология человека прошлого отличается от нашей с вами, увидеть именно отличия, отсекающие его от современного «идеального типа» личности и общества. Всё это, в конечном счёте, сводится к реконструкции исторической личности, социального контекста её жизни, моделей поведения (вспомним, например, известную теорию «стиля жизни», которую продвигал Марк Дингес, указывающую на альтернативные механизмы поведения вне принятых норм habitus).
В общем, путь, который прошли ряд немецких историков, очень интересен и познавателен, в том числе – и для нашей страны. Эти методы спорны (лично я к ним отношусь довольно скептически), но они работают, исследования ведутся, смыслы предлагаются. Именно это делает культурологию и историческую антропологию всё же живыми направлениями, которые вполне применимы в эпистемологическом опыте историков.
P.S. Предупреждение: текст Светланы Ким – диссертация. Сугубо сухая и научная. Хуже того – для того, чтобы её читать, нужно знать и философский, и историографический контекст, в котором вырастали эти направления. Иначе читателю придётся туго…

Стеблин-Каменский М. И. Труды по филологии


Стеблин-Каменский М.И. Труды по филологии. Санкт-Петербург СПбГТУ 2003г. 928 с. Твердый переплет, Увеличенный формат.
…Сфера распространения того, что Тойнби именовал «недоразвившейся скандинавской цивилизацией» огромна, причём в области культуры её влияние заметно больше, чем в территориальной плоскости. Имена асов Асгарда знают почти все, каждый слышал о Рагнарёке и конце света по версии хексы Вёльвы, и, конечно, суровое и завлекающее слово «викинг» не покидает обложки книг и журналов, постеров фильмов и рекламы игр.
Но Скандинавия – это не только яростные берсерки и рыжебородый молотодержец Тор. Это уникальный след в культуре Европы, в том числе – и нашей с вами страны. Солидный пласт литературы – саг, прядей, нид – навсегда остался в истории мировой культуры, быть может, самым значимым за всю эпоху Средневековья.
А в нашей науке навсегда прочно обосновалось имя человека, который, быть может, больше всех в России сделал для раскрытия тайн притягательно-суровой скандинавской культуры, и чьи работы были читаемы не только высоколобыми спецами, но и непрофессионалами. Михаил Иванович Стеблин-Каменский (1903-1981) вообще являлся довольно странной фигурой в советской науке. Читая его книги и статьи, создаётся впечатление, что он мог писать всё что угодно, обсуждать любую тему, касающуюся его предмета, вне всякой зависимости от генеральной линии партии. Продолжающий рассуждать о структурализме во времена, когда он уже был полностью идеологически разгромлен. Открыто обсуждающий идеи западной «буржуазной» лингвистики. Ссылающийся на работы западных авторов, представлявших новые направления в философии. И при этом его книги не особенно громили на страницах ведущих изданий, он периодически ездил за границу на конференции, регулярно переписывался с коллегами из-за рубежа.
Всего этого автор добивался тяжким трудом. Первая публикация Стеблин-Каменского появилась, когда ему исполнилось 43 года. С молодости он занимался английским языком, преподавал его, занимался составлением словарей, однако настоящей страстью для учёного стала история языков, и тех, кто говорил на них. И в 1943 году, в самый разгар войны, в блокадном Ленинграде, Стеблин-Каменский завершает свою диссертацию о древнеанглийской поэзии. Но новое увлечение уже накрыло его с головой: уже немолодой начинающий учёный взахлёб глотал памятники исландской поэзии и прозы. Уже в 1948 году он завершает свою докторскую по поэзии скальдов. В 1950 г. Стеблин-Каменский становится заведующим кафедрой германской филологии, и теперь, когда он стал признанным и известным лингвистом, начали появляться наиболее значимые труды, каждый из которых заслужил известность и в России, и за рубежом…
В рассматриваемый сборник умудрились включить практически все значимые работы Стеблин-Каменского. Это исследования по скандинавской литературе и мифологии, теоретическому литературоведению, и лингвистике германских языков. Каждая из этих работ заслуживает краткого обзора.
1. «Культура Исландии» (1967). Наверное, самая известная работа Стеблин-Каменского. Во времена выхода книги это был один из самых малочисленных народов Европы – исландцев насчитывалось около 200 тысяч. Но этот маленький народ породил великую культуру. И не просто породил – он хранит её, бережёт и пестует, продолжает развивать и оттачивать созданное столетия назад. Вот и эта книга соединяет в себе одновременно и средневековую, и современную автору Исландию в единый узел. Немудрено. Стеблин-Каменский начинает с того, что практически не изменилось за прошедшее тысячелетие - природный пейзаж: плоскогорья хейди в глубине острова, чёрный песок на берегах моря, ледники и вулканы… По краям необитаемых областей и лежит настоящая Исландия – остров одиноких хуторов, маленьких деревень и городов. Автор рассказывает историю заселения острова, историю вольнолюбивого народа, у которого никогда не было высшей власти, если не считать далёкого датского короля. Язык, миф, поэзия, сага, сказка – вот основные «категории культуры» исландца, их основное наследие. Язык, в котором практически нет заимствованных слов. Поэзия, которая до сих пор не вытравилась из народного сознания, каждый встреченный на улицах Рейкьявика может оказаться поэтом. Сага – редкое явление архаичного реализма в литературе, где автор пересказывал в художественной форме то, что знал сам. Сказка – след дохристианского, пока ещё живого мышления исландец, истории о привидениях, колдунах, нечеловеческих существах, скрывающихся в глубинах острова. Главное свойство исландцев, самого их типа мышления – неагрессивная индивидуальность и глубокий интерес к собственной культуре. У этого маленького народа есть чему поучиться всем остальным, «большим» нациям, в том числе – и нам с вами.
Стоит заметить, что книга написана очень талантливо, язык Стеблин-Каменского заставляет прилипать к монографии (!) ничуть не меньше, чем многие образцы художественной литературы. В популярной форме автор умудрился изложить многие результаты своих предыдущих изысканий, не прибегая к зубодробительной терминологии лингвистов, не рассуждая о теоретическом литературоведении, разве что с лёгкой иронией. Так же, как прошлое здесь мешается с настоящим, так и научный опыт филолога смешивается с личным – он ходил по этой земле, и общался с её людьми, на себе ощущая атмосферу и вкус культуры, которую он описывает. Именно это делает «Культуру Исландии» одной из лучших книг по истории Скандинавии, написанной на русском языке.
2. «Мир саги» (1971). Во время одного из визитов в Рейкьявик Стеблин-Каменского, в номере отеля «Сага», посетил призрак. Умерший в XIII в. исландец Торлейв недоумённо спрашивал филолога, что происходит на его родине, почему она настолько изменилась, и что произошло с людьми, которые даже не могут вспомнить родственников дальше пятого колена? Почему саги стали такими странными? И отчего люди в таком количестве скучковались в таком количестве на мысу, под названием Рейкьявик, хотя многие даже не знают ближайшую сотню соседей? Автор разговорился с Торлейвом, и ему пришла в голову идея написать книгу о том, как мыслили люди, создававшие исландские саги, как они видели собственный мир…
По крайней мере, так описывает в этой книжке Стеблин-Каменский, проявляя свою богатую фантазию и писательский талант (хотя, кто его знает, вдруг и правда?...). В любом случае, его, как литературоведа, интересовали саги, и как определённый этап развития мировой литературы, и как отпечаток человеческой личности. Читая саги, учёный чётко понимал, что они мыслили не совсем так, как современные писатели, что за их творчеством стоит какое-то иное сознание. Основные его черты Стеблин-Каменский и пытается отыскать в оставленных нам текстах: текстах, где нет описаний природы, но есть огромные родословные, где нет лирики, но есть стремление рассказать правду о неких событиях, причём правду объективную. Что это были за люди?
Филолог стал задавать сагам вопросы. «Что такое правда»? Саги ответили: то, без чего нет нас самих. Сага обязана говорить правду, об этом говорилось всегда, иначе она немедленно объявлялась ложной. Значит ли это, что там не было фантазий, выдумки, приукрашиваний? Нет, не значит, но дело не в этом. Просто люди, создававшие и слушавшие саги, считали, что она должна быть правдой, просто обязана – иначе это не сага. Такова была черта их сознания, то, что Стеблин-Каменский назвал «синкретической правдой» - то, что объективно считалось истиной, просто по факту, и никак иначе.
«Где границы человеческой личности»? Вот об этом саги говорят много и охотно – в них нет «человека вообще», нет аллегорий и идеальных образов. Герой саги – всегда реальный человек, у которого есть родословная и родственные связи, конкретные поступки, и положенные в основу сюжета. Героем саги не являлся выдуманные человек, по крайней мере, о этом было неизвестно слушателям: в этом просто не было смысла.
«Что добро, и что - зло»? Вопрос вопросов, на которые саги находят свой ответ. Конечно, они полны кровавых стычек, и жестокой мести, и эмоции, проявляемыми героями по поводу тех или иных разворотов судьбы могут удивить читателя. Однако не слушателя-исландца. Исландец всегда ведёт себя так, как подобает честь рода, право мести.
Вот такие вопросы, на которые сам Торлейв с большим трудом отыскал бы ответы. Но их раскопал Стеблин-Каменский, читая между строк отпечатки сознания древних исландцев – их саги. Интересный эксперимент литературоведа обернулся вот такой вот небольшой книжицой, которая пытается показать, насколько человек, живущий на студёной окраине мира столетия назад, отличался от нас.
3. «Миф» (1976). Многознающий и опытный исследователь, Стеблин-Каменский не мог интересоваться тем, что составляло саму суть эпоса исландских скальдов. Миф – вообще слово загадочное, слишком общее, уж так его придумали греки, осмысляющие воззрения своих предков. Короткое и обманчивое… А между тем, именно «миф» - ключевое понятие для того, кто занимается скандинавским материалом – всякий, кто читал Voluspa, поймёт, какое место асы занимали в воззрении древних исландцев.
Нужно сказать, что сам автор весьма скептически относится к многочисленной традиции изучения мифов, считая её, конечно, больше плодом фантазии учёных, их попыток структурировать материал и осмыслить его. Подобные методы, считал исследователь, для скандинавских мифов не годится. Нужно исходить из того, что рассказывают сами люди, поколениями создававшие легенды о Рагнарёке, валькириях, собирающих эйнхериев на поле боя, йотунах и ванах, многажды много схлёстывавшихся в боях с отважными асами…
Для Стеблин-Каменского миф – это не нечто общее в структуре сознания людей архаичного общества, скорее он понимает его как совокупность самобытных явлений в представлениях об окружающем мире. Так и у скандинавов: например, их представления о пространстве отличаются необычной чёткостью и строгостью локализации, тогда как время имеет куда более эфемерную природу. Или удивляющая исследователей персонифицированность фигур асов, каждый из которых представляет собой яркую индивидуальность, в отличие от героев саг – людей. Так же, как и в других своих работах, Стеблин-Каменский много рассуждает о «проблеме неосознанного авторства», доказывая, что создатель мифологических песен не считал себя их автором, просто тем, кто даёт некую поэтическую форму описанию давно произошедшим событиям…
В общем, небанальная работа о природе мифа, отрывающаяся от глобальных схем развития религиозности. Она, безусловно, заслуживает самого внимательного прочтения, любой, кто увлекается подобным кругом вопросов, найдёт там много интересного…
4. Древнескандинавская литература (1979). Курс лекций, посвящённый тому, насколько была самобытна скандинавская литература задолго до шествия сверхпопулярных шведских детективов и сказок о непонятного возраста мужичке с вентилятором на спине. Древнескандинавская литература в данном случае охватывает период, начиная от наскальных петроглифов на берегах фьордов и заканчивая закатом архаичной традиции сагосложения в позднее Средневековье. Но и здесь Стеблин-Каменский стремится проявить оригинальность – в отличие от коллег-филологов он рассматривает литературу не как самоценность, а как отпечаток сознания её авторов. В общем, «вопросник» автора всё тот же: формирование личности и авторства; самобытность мышления человека Средневековья; уникальное место скандинавской литературы в масштабе мировой и уникальность её реализма. Да, эта литература так и не была док конца поглощена традициями континентальной Европы, и в Исландии до сих пор можно услышать эхо далёкой эпической традиции. Она была настолько крепка, что даже пришлые рыцарские романы переиначивались здесь на свой лад.
В общем, этот курс не перескажешь, его нужно прочесть, для того, чтобы понять, каким образом развивалась литература, которая до сих пор служит для нас неиссякаемым источником вдохновения.
5. Историческая поэтика (1978). Сборник статей, посвящённых скандинавской литературе. Это уже, по большей части, сугубо специальные работы, которые неподготовленному человеку могут показаться крепким орешком. Тем не менее, эти вещи очень познавательны, и любой, кто захочет приобщиться к тайнам поэзии скальдов, должен приобщиться к ним. Так, статья «Скальдический кённинг» посвящена своеобразной системе поэтических минонимов, которые заменяли в саге, пряди или ниде простое существительное, создавая целое наслоение смысловых загадок. Или, скажем, весьма интересная работа «Место поэзии скальдов в истории мировой литературы» впервые в творчестве учёного ставит проблему авторства и реализма в средневековых произведениях словесного искусства, о которой уже не раз говорилось выше. В сборнике содержится и лучшая, по мнению самого Стеблин-Каменского, его работа – «Апология смеха». Здесь учёный идёт по следам посыла Люсьена Февра, и пытается создать-таки историю одной из самых главных эмоций в человеческой жизни, говоря о природе и истории комического в эддических текстах, как всегда, настаивая на глубоком своеобразии даже проявления эмоций в этом обществе.
Таким образом, сборник весьма хорош, хотя и необычен для читатели, непривычного к представленным темам.
6. «Общее и германское языкознание. Скандинавистика" и «Очерки по диахронической фонологии скандинавских языков» (1974). Нельзя не сказать пары слов и о лингвистическом наследии Стеблин-Каменского, многое из которого представлено в двух этих сборниках. Вот сюда уже не слудует лезть никому, кроме тех, кто профессионально знает методы лигвистического исследования – то есть изменение фонем в германских языках, проблему грамматического значения, соотношение старших и младших рун с произношением в скандинавских языках… Здесь – плод работы филолога за долгие годы исследования норвежского и исландского языков и их исторического развития. Повторяю – не следует повторять мою ошибку, и пытаться разобраться в этих статьях без профессиональной подготовки. Хотя мне они принесли косвенную пользу, заставив полезть в книжки по методологии лингвистики, это не лучший способ свести знакомство с данной наукой…

В общем, моя рецензия на этот раз оказалась сильно апологетической, даже чрезмерно – меня слишком придавила титаническая фигура Стеблин-Каменского и его эрудиции. Хотя по некоторым моментам я даже осмеливался поспорить с почтенным автором (в одностороннем порядке), высказать скепсис к некоторым его идеям. Так, сама «концепция авторства» мне кажется несколько преувеличенной, хотя, конечно, как рабочая гипотеза она вполне годится. В любом случае, труды Стеблин-Каменского отличаются глубокой проработкой материала, любовью к нему, написаны прекрасным языком и легко читаются.
И работы Стеблин-Каменского, несмотря на то, что многие написаны десятилетия назад, всё одно живут, не только в научных трудах и историографии, но и в массовой культуре. Так, во время победоносного выступления исландской команды по футболу на Чемпионате я своими ушами слышал, как в одной из новостных программ почти дословно протицировали кусок из «Культуры Исландии»… В общем, след, оставленный Стеблин-Каменским, остаётся очень чётким и живым...

Крол А. А. Египет первых фараонов


Крол А. Египет первых фараонов. Хеб Сед и становление древнеегипетского государства. М.: Рудомино, 2005г. 224с. Мягкий переплет, обычный формат.
…Итак, Египет в конце IV тысячелетия наконец-то собрался в кучу, и над светлыми водами Нила наконец-то засиял благостный свет цивилизации…
Ой ли? Не так всё просто. Далеко не сразу взлетели к небу монументальные постройки, не сразу появились доблестные воители на колесницах, и древнеегипетские иероглифы тоже не сразу превратились в ту многоцветную палитру, которую мы можем видеть на стенах, сложенных в более поздние времена. История Древнего Египта – весьма тонкая область, специфика источников и сложность их интерпретации очень и очень велика, и выводы учёных частенько разнятся друг с другом.
К нашему глубокому несчастью, е египтологией в России вообще всё обстоит сложно. О школах можете даже не вспоминать – как мне объясняли члены египтологической «тусовки», есть «группы по интересам», которые собираются вокруг одного какого-то исследователя, причём между группами существует весьма напряжённые отношения, которые, как мы понимаем, нескоро заставит их объединится для какого-либо общего дела. Да и количество людей, по словам некого известного филолога-культуролога, по нелепости занесённого в Саратов, знающих достаточно хорошо древнеегипетскую иероглифику, оставляет желать лучшего – всего несколько человек…
Поэтому отношение к Алексею Кролу, сотруднику Центра Египетских Исследований РАН, весьма неоднозначное – это видно даже через нашего друга Гугла. Его частенько критикуют за слабую концептуальность работ, за плохое знание археологии, за путаницу в историографической части… Но слушать других – себе дороже, нужно разбираться самому. И вот я, мелкопоместный медиевист из города Саратова, решил в очередной раз залезть в проблемы политогенеза древнейших государств, и пытаюсь разобраться с Кролом сам…
Насколько я понимаю, Крол и не собирался брать так широко. Он писал свою диссертацию о ритуальном «празднике хвоста» - хеб-сед (http://www.dissercat.com/content/voenno-politicheskii-aspekt-drevneegipetskogo-prazdnika-kheb-sed), и собирался рассказать в своей книге о его корнях. Сюжеты хеб-седа частенько встречаются на палетках древнейших династий Египта, и всего делов – проследить, когда эти изображения появляются, и как их можно интерпретировать. Однако одно цепляется за другое – попутно нужно многое объяснять. Откуда вообще взялись династии, что из себя представлял Египет в первые века своего существования, каким образом энеолитические, практически неолитические племена выросли до одной из самых культурных цивилизаций своего времени? Так рос материал, и в результате книга стала называться не «Хеб-сед», а «Египет первых фараонов», где излагается много весьма любопытной информации.
Первое: предпосылки складывания государства. Здесь сталкиваются между собой целые ворохи теорий. К кому принадлежат правители «додинастийной», и позже – «раннединастийной» эпохи? К автохтонам, или пришлым мигрантам? Антропология однозначно подтверждает факты миграций в долину Нила на протяжении IV тысячелетия, но были ли они основателями государства, полито- и культурогенетами этого периода? Нам известно, что на территории культуры Нагада в середине IV тысячелетия поселения разрастаются, усложняется их культурный слой, увеличиваются находки ремесленных изделий, более сложными становятся росписи на стенах, палетках, печатях. Инвентарь гробниц становится богатым и сложным. Проблема в том, кто же в них похоронен, автохтоны или пришельцы? Нет однозначного ответа, и Крол не склоняется ни к одной из версий, просто осторожно намекнув, что предпочёл бы пройтись в середине. Но все основные концепции, даже весьма экзотические (вроде правящей элиты из Индии) он перечислил.
Второе: объединение. Тоже спорно. Опять две основные версии: либо египетские «номы» мирно собирались потихоньку в кучу, либо носители культуры верхнеегипетской Нагады пришли в Дельту и завоевали её. Представить, что подобный процесс может быть мирным, сложно. С этим соглашается и наш автор: с его точки зрения, объединение было именно военным… тем паче, что это отвечает его концепции хеб-седа.
Третье: собственно, первые фараоны. Тут традиция богатая, и начинается она от Геродота и Манефона. Впрочем, на памятниках той эпохи предстаёт немного иная картина – так, легендарный Менес испаряется, вместо него появляются аж два человека: Хор Нармер и Хор Аха, количество правителей увеличивается, их деяния становятся более подробно известными… Как я уже говорил, здесь очень тонкая грань, в силу ненадёжности материала. Погребальные палетки, ярлыки, стелы, настенные рисунки-иероглифика – вот всё, что рассказывает нам об этих давно умерших людях. Где здесь правда, а где – просто рассказ о том, что должно было быть? Расшифровать события пятитысячелетней давности очень сложно, хотя стоит порадоваться уже тому, что мы хотя бы знаем имена этих фараонов. Крол честно пытается восстановить основные события правления каждого из них, но скудной информации палеток, печатей и ярлыков с трудом хватает по страничке на каждого… Спасибо и на том.
Наконец, сам хеб-сед. Согласно поздней традиции, на 30 году првления фараон в специальном храме садится на трон, где его повторно коронуют, коронами Верхнего и Нижнего Египта, после чего он посещает храмы богов, приносит жертву, и совершает ритуальный бег, символически обегая свои владения, и стреляет из лука.
Здесь Крол бросает вызов уже изрядно покрытому плесенью этнографу Джеймсу Фрэзеру, который своей «витальной теорией» интерпретировал хеб-сед как пережиток прошлого, когда этот ритуал позволял определить, в силах ли вождь-царь управлять своим племенем, или он уже стар и немощен? В общем, хеб-сед – ритуальное убийство недостойного царя, лишённого покровительства Нечер. Однако, как утверждает наш автор, у этой концепции нет доказательств, кроме этнографических параллелей, а источники самого Египта говорят об ином.
По мнению Крола (он его приводит, опираясь на Бориса Пиотровского и буквально трёх западных египтологов), хеб-сед – праздник власти, символ владычества над землями Кемта. Ранние варианты хеб-седа, изображённые на палетках и прочих памятниках, включают изображения фараона, поражающего своих противников, что означает его победу над ними.
Конечно, египтологу виднее, но, мне кажется, с интерпретациями нужно быть осторожнее. Благо, книга содержит иллюстрации, и виден материал, на основе которого делаются выводы… Повторюсь, он весьма тонкий и ненадёжный.
Итак? Плюсы: обширная историография, в особенности – зарубежная, подробный экскурс в концепции египтологии прошло и современности. Сравнительно лёгкий язык изложения. Масса интересной информации об археологии, антропологии и источниковедении Древнего Египта.
Минусы: во первых, излишняя «очерковость» книги. Это её основная слабость – она распадается на ряд эссе, каждое из которых интересно и самобытно, но они не объединяются в одну, цельную картину, чего, в общем-то, и ждёшь. В особенности это касается приложений – неужели нельзя было этот материал подать в рамках монографии, от этого она стала бы только последовательнее и полнее? Неясно. Во вторых: излишне короткие археологические и источниковедческие описания. Каждый из памятников весьма сложен, и его нужно бы поместить в более обширный контекст, однако этого практически не происходит. Автор старается уделить внимание памятникам, но получается это отнюдь не всегда. В третьих – достаточно размытая позиция автора по ряду принципиальных вопросов – твёрдо он говорит только о хеб-седе, большая часть остального рассыпается в историографических экскурсах, хотя и не во всех случаях.
В итоге: интереснейший экскурс в историю изучения антропологии, политогенеза, археологии, источниковедения Древнего Египта. Конечно, есть вопросы к интерпретации, но я не имею право говорить о них много – просто принимаю то, что есть. Если есть желающие оспорить – Бога ради.