Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Кан А. История Скандинавских стран (1971).

Кан А.С. История Скандинавских стран (Дания, Норвегия, Швеция).  -М.: Высшая школа 1971г. 328 с. Твердый переплет, Обычный формат.

(Кратко)

Существенная проблема «страноведческих» монографий заключается в том, что они, по факту, изолируют поле исследования в рамках определённого региона. Поэтому «проблемный» подход кажется более адекватным, однако не стоит забывать, что «история страны» тоже имеет право на существование. И дело даже не в том, что можно изучать историю династии определённой страны, или её институтов – страна может быть носителем определённого социо-культурного комплекса, который и позволяет рассматривать её несколько наособицу, противопоставляя соседним регионам не только в силу политических границ. 

Находящаяся несколько в стороне от бурных процессов в Европе, Скандинавия стоит немного особняком, и её государства, слабо отразившие наследие Римской империи, имеют глубокую специфику, не менее выразительную чем, скажем, в России. Даже Дания, казалось бы, близкая соседней Германии, несёт на себе куда более глубокий отпечаток нордической архаики, и её культура ближе норвежской и шведской, чем какая-либо другая. Каждая их этих стран – Норвегия на узкой полоске вдоль океана, Швеция в глубине северобалтийских лесов, Дания на своём болотистом полуострове и Исландия, обдуваемая арктическими ветрами, имеет свою собственную историю, неся на себе отпечаток некоторой отстранённости от Западной Европы, хотя им с ней и по пути.

Collapse )

История Индии (1979).

Антонова К. А. Бонгард - Левин Г. М. Котовский Г.Г. История Индии. Издание второе, исправленное и дополненное. М. Мысль 1979г. 607 с. Твердый переплет, обычный формат.

Является ли Индия мифом?

Странный вопрос, на первый взгляд. Индия как общность существует уже не один век, мы имеем представление о её культуре и истории, она нам кажется давней знакомой. Конечно, в прямом смысле этого слова Индия – не миф, однако является ли она единой страной? Не можем ли мы сказать, что это своего рода ориенталистский конструкт, созданный другими цивилизациями, приходящими в пределы Южной Азии, в немалой степени – Англии? Пожалуй, даже нынешние попытки индийского правительства построить «скрепы» на древнем «единстве» цивилизации явно являются продолжением ориентализма, В самом деле, ведь для индуса древности и средневековья куда важнее была принадлежность к джати и к конкретной территориальной группе, он и не должен был ощущать своего единства с так называемой «нацией», поелику таковой в Индии отродясь не было. Каждый регион отличается изрядной языковой и этнической пестротой, разница в культурных паттернах даже между соседними деревнями может быть колоссальна. 

Collapse )

Османская империя и страны Восточной и Юго-Восточной Европы в XV-XVI вв.

 Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV-XVI вв. Главные  тенденции политических взаимоотношений. Отв. редактор И.Б. Греков.  Институт славяноведения и балканистики АН СССР.  М. Наука 1984г. 302 с.  Твердый переплет, обычный формат.

Конструкция – вот главный итог какого-либо исследования. Даже без приставки «ре-». Как бы условны и спорны не были выводы, они являются предметом синтеза, который укладывается в определённые смысловые блоки. Всё зависит от глубины проработки материала.

Вот почему не состоялся позитивистский синтез. Хочешь или нет, но основой его была история политики, а в ней исследователи чаще всего улавливали внешние проявления – объявление войны и мира, договоры, союзы, соглашения… Вокруг них конструируется красивый и непротиворечивый фасад единства политики. И в наше время историки, особенно публицистического толка, грешат поисками этого единства и непротиворечивости в принятии решений, поиска единого стержня на протяжении десятилетий, а то и столетий. Видимо, сама мысль о каузальности политики их пугает…

Collapse )

Тешке Б. Миф о 1648 годе.

Тешке Бенно. Миф о 1648 годе: класс, геополитика и создание современных международных отношений. Пер. с англ. Д.Кралечкина. М.  2011 г. 416 с. Твердый переплет, обычный формат.

Поскольку речь у нас идёт о международных отношениях, оговоримся сразу: Тешке позиционирует свою книгу в качестве политологической, и рассматривает концепт взаимоотношений между элитами национальных государств. Однако, по факту, книга выходит за рамки заявленной темы, и мне приходится обсуждать также теории управления и социальной стратификации, поскольку автор неоднократно к этим темам обращается.

В чём суть? По итогам Тридцатилетней войны, в 1648 году в Вестфале (Оснабрюке и Мюнстере) был заключён мирный договор который действительно имеет интересные особенности. Самой важной чертой его было то, что он регулировал религиозную политику национальных бюрократий на подотчётных им территориях, гарантируя свободу вероисповедания для поданных, с сохранением гражданских и политических прав. Кроме того, он переформатировал отношения внутри Romische Heilige Reich и выделял права княжеств как политических субъектов, при условии сохранения лояльности императору и рейхстагу. Все остальные положения имеют более частный характер, эти же части договора действительно имели большое значение для своего времени. 

Collapse )

Шкаренков П. П. Королевская власть в Остготской Италии по «Varie» Кассиодора.


Шкаренков П.П. Королевская власть в Остготской Италии по `Variae` Кассиодора: Миф, образ, реальность. Серия: Библиотека студента. — М.: РГГУ, 2003г. 140 с. обложка, 84x108 1/32 формат.
Какие бы события не описывал историк, он всегда должен понимать, что за их обликом стоит некая система ценностей, либо идеология. Своя собственная, зачастую непохожая на современную. Мы слишком привыкли примерять на людей далёкого прошлого свой образ мыслей, который мог быть совершенно иным. Историк, обращающийся с вопросом к источнику, должен прежде всего осознавать сам, почему он вопрошает именно так, как оно есть, постоянно подвергать самоанализу свой научный метод, и понимать, что источник нельзя загонять в рамки своего понимания, своего собственного «тезауруса». Источник важен сам по себе, поскольку он несёт отпечаток сознания своего создателя, и нужно разгадать секреты его мышления, затаённые образы, которые он вкладывал в вязь ткани своего текста.
Но перейдём от общих рассуждений, и так всем известных, к делу, у нас перед глазами более конкретная проблематика. В 476 г. rex Одоакр отправил последнего императора Рима Ромула Августула в бессрочный отпуск на живописную виллу в Кампании, и провозгласил себя владыкой Италии. Император Зенон в Константинополе поспешил признать германца своим наместником, назначил его magister militum и «patricim». В 493 году, через 17 лет, Одоакр был убит пришедшим с Востока готом Теодорихом, и через некоторое время ему же досталась эта почётная титулатура из рук императора Анастасия. Теодорих из рода Амалов не стал брать в руки императорскую мантию, как мог бы это сделать, он ограничился титулом rex’а восточных готов. Тем не менее, он был владыкой Италии, и, пусть даже и формально, гражданином Империи и её наместником.
Представим себе. Есть город Рим, с остатками прослойки патрициев, действует Сенат, действуют органы городского самоуправления. На просторах Апеннин живут римские граждане, в городах, деревнях и виллах. И в то же время в былом центре цивилизации расквартированы готские роды, над которыми властвует rex, он же – magister militum, так и не ставший императором, и, несмотря на сложные взаимоотношения с порфирородными владыками Востока, по всей видимости, не стремившийся к этому. Главный вопрос: каким образом исконные, «подлинные» римляне осознавали над собой подобную власть, странную, причудливую, представляющую собой будто бы совмещение двух миров?
При дворе короля находился знатный римлянин, который являлся его советником. Флавий Магн Аврелий Кассиодор Сенатор (ок. 490-ок. 585). Наряду с Боэцием, это был один из наиболее образованных людей своей эпохи, ритор и государственный деятель, несущий в себе угасающую латинскую учёность. Кассиодор был одним из тех, кто активно служил в администрации нового владыки, понимая, что между италиками и готами нужно найти точку соприкосновения и равновесия, избежать кровопролитий, и так изорвавших Pax Romana в клочья за последнее столетие. Само собой, власть Теодориха нужно было как-то встроить в universus mundus римлян, показать, что их мир ещё жив, и власть пришлого гота и его наследников вполне встраивается в привычные рамки функционирования их идеальной политической реальности. Так появились «Variae».
«Variae», по сути, не полноценный трактат, а сборник официальных документов, с помощью которых устанавливалась связь rex’а с римским населением Италии и Константинополем, автором которых и являлся Кассиодор. Эти документы являются одним из немногих источников, которые хоть как-то проливают свет на жизнь в Италии VI века, и тем паче странно, что они до сих пор не переведены на русский язык. И Павел Шкаренков, автор рассматриваемой нами книги, также не стал утруждать себя переводом этого важного источника. И тем не менее в своей небольшой работе он пытается «Variae» проанализировать, и понять, какие термины-связки встраивают власть Теодориха в римскую политическую реальность, и как Кассиодор от его имени легитимизировал власть над Италией.
Судя по «Variae», префект прекрасно понимал, что Амалы – это надолго, и тщательно обеспечивал союз их мира со своим. И в тоже время, аналогов королевской власти, по сути, в Римской республике не было, древние rex были тиранами давно ушедших времён, а иные гражданские должности не могли быть их подобием… за исключением титула императора. Конечно, Кассиодор избегает титула Theodericus rex, употребляемого Прокопием Кесарийским, и связанного с тиранией. Ловкий ритор употребляет массу эпитетов и метафор, чтобы обозначить властные полномочия Теодориха, предпочитая употреблять более нейтральное princeps, изначально связанное, по предположению Шкаренкова, скорее со знатностью носителя, нежели каких-то властных функций.
Однако, он напрямую связывает princeрs с целым рядом метафизических свойств императорского титула. Фактически в толковании Кассиодора Теодорих является неограниченным монархом, но ряд свойств princeрs, суть которых заключается в его… добродетели, в истолковании Шкаренкова. Скажем, такая черта, как civilitas подчёркивает уважительное отношение princeрs к своим подданным, и он является защитником традиционных прав и свобод римских граждан. Подметим одну важную черту, которую подчёркивает Шкаренков: текст Кассиодора исподволь описывает новую реальность, в которой монарх является неограниченным лицом, чьё всевластие сталкивается только с его доброй волей. Можно предположить, что, по факту, Теодориху действительно не могла противостоять ни одна сила внутри Италии, однако, для сохранения социальной стабильности, ему пришлось принять правила игры, которые в идейном отношении и «опредмечивал» его придворный римлянин. Кассиодор верил, что его Рим ещё жив, и новая власть встроится в неё, быть может, не только сохранив старое, но и влив в неё новую кровь.
Кассиодор прожил долгую жизнь, и долго находился при дворе в Равенне. Теодорих умер, а его наследники, Теодат и Втигис, оказались спаяны с Римом общей угрозой со стороны Константинополя. Их главный идеолог от лица Сената и патрициев выразил свою солидарность с властью королей готов, и объединил их судьбы с античной традицией. Так, Кассиодор остался верен и своему Городу, и Амалам, сделав всё для их объединения.
Маленькая, стостраничная работа Шкаренкова существенно проливает свет на идеологию Остготского королевства, но оставляет куда больше вопросов, чем ответов. Работа лишена чёткой структуры, и скорее напоминает сильно разросшуюся источниковедческую статью с вольными экскурсами. Это сильно размывает её логическую структуру, и следить за мыслью автора иногда тяжело.
Во первых, реальная политика Теодориха и его преемников внутри Италии, которую автор практически целиком оставляет на откуп старенькой монографии В. Энсслина (1959), хотя это наиважнейший вопрос.
Во вторых, прослеживая идеологические основы концепции Кассиодора, Шкаренков в основном обращается к основаниям античной традиции, лишь фрагментарно сравнивая его с властными идеологиями Средиземноморья за последнее тысячелетие, и слабо характеризуя собственно готские представления о власти. Либо в «Variae» нельзя найти подобных отсылок, либо автор не счёл нужным настолько углублять анализ.
В третьих – нехватка контекста. Объём работы невелик, и более обширный очерк истории Остготского королевства и его предшественников здесь не предусмотрен. Тоже касается компаративистского анализа идеологии Кассиодора, который также обойдён вниманием.
В общем, это довольно любопытная книга, но только для тех, кто локально интересуется проблемами идеологии власти. Единственное, создаётся впечатление, что эта работа является просто фрагментом чего-то большего, так как многие вещи оставлены за кадром, и не прописаны в тексте.

История Ирана


История Ирана. М. МГУ. 1977г. 488 с., ил. Твердый переплет, Увеличенный формат.
В любой научной работе следует разделять аргументацию и заключение. Особенно это касается советской историографии, где авторы частенько маскировались от пристальных цензорских глаз, расставляя по тексту нужные «вешки», и делая «правильные» выводы. Часто самая суть работы автора заключена в тексте работы, всегда нужно следить за его аргументацией и конкретным анализом.
Другое дело – коллективные работы, которые часто заказывались Академией Наук. Так, в 1960-80-е пришло время, после фундаментальный «Всемирной истории» и «Истории Европы», пройтись по отдельным странам. Так было создано немало интересных вещей – от трёхтомника «История Италии», подготовленным Сергеем Сказкиным, до «Истории Бирмы» авторства Игоря Можейко-Булычёва. Но большинство из этих книг были достаточно формальными и необязательными вещами, написанными с изрядным пиететом к генеральной линии партии. Частенько идеологически правильный главный редактор руководил содержанием всего текста, и следил, чтобы оно было таким, как положено.
Как ни печально, не избежала этой участи и весьма солидная и по задумке, и – отчасти – по воплощению, изданная в 1977 г. «История Ирана». Это одновременно и первая общая история этой страны, начиная от мустьерской эры и кончая серединой 1970-х, и учебное пособие для ВУЗов, в особенности – восточных факультетов (предыдущий проект, 1958 г., был сравнительно коротким и охватывал историю только до Каджаров). Проект амбициозный и интересный, к нему было привлечено несколько крупнейших иранистов своего времени, и каждый из них написал свой раздел. По идее, всю работу должна определять методологический стержень марксизма-ленинизма, с классической «пятичленкой», описанием классовой борьбы и смены формаций, в общем – встраивание Ирана в цепь глобальных исторических законов, константно действующих на развитие всего человечества…
Что же вышло? Пройдёмся по разделам.

Древнюю историю Ирана до того, как его территорию объединили в единое государство, излагает крупный иранист Эдвин Грантовский (1932-1995), всю жизнь посвятившего изучению индоарийских племён, их истории, археологии и культуре. Парочка глав, им написанных, представляют собой изложение истории региона в контексте истории Древнего Востока, автор старается показать развитие связи между различными общественными структурами в глубинах тысячелетий, торговых и дипломатических. В основном, конечно, Грантовский рассматривает политическую историю Элама (нынешний Хузистан), и региона на западных склонах хребта Загрос, который был в ареале шумерской и аккадской культуры, и где издревле существовали враждовавшие между собой социально-политические образования (на их месте позже выросла Мидия). Опытный археолог-интерпретатор, Грантовский описывает не только «исторические» державы Ирана, но и археологические культуры, соответствующие не отмеченным письменными источниками общностям. Нашлось место и процессу классообразования, и распаду родовых отношений, произошедшие задолго до прихода ариев на эти земли (можно в дополнение написать, что автор настаивает на позднем возникновении скотоводства в Иране (I тыс. д. н. э.) и не делает акцента на рабовладельческом строе).
Магомед Дандамаев (р. 1928) написал главу по своей основной специальности – истории Ахеменидского государства, впервые объединившего разрозненные области Ирана под одним крылом. В его описании Персия – государство, изначально просто политически подчиняющее различные области Ближнего и Среднего Востока, а потом уже превратившееся в единое унитарное государство, с единой административной системой. Дандамаев даёт сжатый очерк внешней, и краткое описание внутренней политики Ахеменидов, уделяя притом огромное значение детальному описанию Греко-персидских воин, которое смотрится здесь всё же немного неуместно.
Геннадий Кошеленко (1935-2015), специалист по эллинике, в том числе и восточной, рассказывает нам о завоевании Александра, государстве Селевкидов и Парфии. Его главы весьма информативны, особенно это касается Парфии, поскольку в нашей историографии ей уделяется немного меньше внимания, чем «классической» Персии, ну, разве что в плане отношений с Римом. Особенно интересно описание внутриполитического устройства этого государства, которое, по сути, представляло собой федерацию различных социо-политических анклавов на территории бывшей Персии. Описание же Селевкии и Греко-Бактрии – с сильным уклоном в военную и политическую историю, однако цельное представление о развитии этих государствах оно даёт, пусть даже и очень краткое.
Илье Петрушевскому (1898-1977) дали куда больше места для манёвра, поскольку ему выделили 8 глав на написание полуторатысячелетней средневековой истории Ирана, начиная от Папака Сасанида (208) и заканчивая гибелью Надир-Шаха Афшара (1747). Его разделы более содержательны, чем тексты предшественников, и более развёрнуто показывают развитие средневековых государств и обществ в Иране. Территория средневекового Ирана постоянно раздиралась политическими усобицами и нашествиями иноземцев: арабское завоевание, пламя воин после распада Халифата, нашествие тюрок-огузов, позже монголов, завоевание Тимура Железной Стопы, и так – вплоть до восшествия Исмаила I Сефевида. Петрушевский старается показать весь спектр развития государственных образований на этой территории, конечно, с большим уклоном в политическую историю, но рассматривая также социальную эволюцию феодализма (пусть и кратко), хозяйственную историю, историю народных движений. Заметно меньше он пишет о культуре, и об исламе в частности, рассматривая это как часть идеологии правящего класса (и это несмотря на то, что он опубликовал по этой теме солидную и практически дезидеологизированную книгу). Пожалуй, именно раздел Петрушевского представляет собой наиболее сильное и последовательное изложение политической истории Ирана на русском языке.
Резким контрастом выступают 18 глав о Новой и Новейшей истории Ирана, которые были написаны главным редактором издания, Михаилом Ивановым (1909-1986), востоковед-«новист», занимавший крупные административные должности в ЛГУ, МГУ, МГИМО, во время Тегеранской конференции работал корреспондентом ТАСС. По сравнению с деловитым и сдержанным текстом предшественников, главы автора отличаются крайней политизированностью и идеологичностью. Да, в них достаточно много фактической информации, однако разобраться в ней практически невозможно, поскольку её заслоняют броские ярлыки: «реакционный», «империалистический», «буржуазный». Присутствует и патриотичная риторика, она касается даже царской России (за исключением условного «периода деятельности народников», когда «царизм» принято ругать по указанию тов. Ленина), что уж говорить об СССР, который здесь иначе как в белом свете и не фигурирует. Агрессивная и жёсткая пропаганда, как ни странно, снижается, когда Иванов пишет об Иране 1960-70-х гг., представляя нам вполне внятный материал о состоянии экономики и социальных преобразований при «буржуазно-демократическом» правительствах Амини, Эгбаля и Алама. Однако в целом этот раздел оставляет после себя ощущение пропагандистского панегирика, и имеет ценность разве что в качестве историографического казуса.

Однако авторам всё же не удалось, как мне кажется, главное. Они не показали историю Ирана как некоего единства, которое и делает эту страну особенной даже в исламском мире. Кроме того, в их интерпретации история этого региона превращается в череду политических казусов, создавая ощущение не столько марксистской, сколько позитивистской работы. Схема смены формаций здесь не показана в принципе, и довольно быстро становится ясно, что история региона отличается глубокой специфичностью развития, которое не вписывается в принятые теорией нормы. Но социальная история Ирана занимает не так много места даже у методичного Петрушевского, что уж говорить об истории культуры, краткие и нелепые очерки о которой разбросаны по всей книге.
В общем и целом можно сказать, что в книге нет цельной аргументации, поскольку нет концепции истории Ирана как таковой, несмотря на заявленный в предисловии марксизм. Нет и заключения, поскольку главред не делает выводов из собственных данных, никак, кстати, не предполагая событий 1978 года (книга опубликована в 1977). Можно грустно констатировать, что эта работа не слишком выделяется на фоне большинства программных «Историй…» за этот период.
Стоит всё же добавить, что книгу стоит читать ради первых двухсот страниц, остальной текст – просто агитка, которой давно уже есть более вменяемые альтернативы, пусть даже и немного. А так – для начального ознакомления с историей Ирана она вполне годится, особенно главы, посвящённые Средневековью.

Суриков И. Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи: архаика и ранняя классика.


Суриков И.Е. Античная Греция: Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М.: Наука, 2005г. 352с. Твердый переплет, Обычный формат.
Часто, сознательно или бессознательно, мы отождествляем современный политический и социальный строй с древностью, ищем там ответ на вопрос, что же за силы управляют человеческим стадом? Так, современные демократии ищут свои истоки в глубокой древности, в давно погибшем обществе Эллады. Несмотря на тысячелетия, отделяющие от растворения своеобразного социального строя Древней Греции в лонах совсем других структур, представители демократического движения называют себя наследниками Солона, Клисфена и Перикла. Конечно, демократия полисного общества и то, что было сформулировано эпохой Просвещения в XVIII веке, несколько разные вещи. Тем не менее, полис по прежнему остаётся одним из самых интересных феноменов в социальной истории человечества, явлением, значение которого трудно переоценить. Нет сомнений, что полис – результат процесса самоорганизации, «collective action», создавший на пространстве бедного, находящегося на периферии тогдашнего цивилизованного мира полуострове уникальное мозайчатое полотно общин, не скрепляемых на протяжении ряда поколений никакой верховной властью.
Интерес к структуре полиса в наше время легко уталить, так как история Древней Греции по прежнему является крупным сегментом гуманитарной науки. Полису посвящено немереное количество публикаций на самых разных языках, и русские античники займут в этом списке далеко не последнее место. Добавлю здесь свой «личностный» компонент. Мой интерес к социальной истории заставил обратится и к литературе, посвящённой эпохе древности, и тогда я сразу вспомнил о лекциях десятилетней давности, когда я на семинарах корпел над книгами по античности, слушая параллельно речи профессора Владимира Кощеева и доцента Александра Синицына. Я с тех пор не брал ни одной книги по истории Древней Греции, однако память сохранила имя Игоря Сурикова, молодого и плодовитого московского историка. Оба лектора не раз упоминали его имя по разным поводам, показывали его книги, настоятельно советуя прочитать их, так как они очень информативны и легко написаны. Тогда нерадивый студент в моём лице, ещё ничего не понимающий в своём предмете упустил возможность это прочитать. Теперь же решил наверстать упущенное, так как занятия социальной историей заставляют осмысливать широкий спектр вопросов.
Игорь Суриков действительно является одним из самых известных специалистов по истории афинской аристократии и политического строя Аттики, о нём говорят как о знатоке древнегреческой культуры и историографии. Впрочем, приходилось слышать и иные мнения. В любом случае, для своего возвращения к древнегреческому материалу, с новыми, своими вопросами, была выбрана эта книга.
Впрочем, здесь Суриков пишет не совсем о полисе, точнее, не о его «классических» чертах, рассуждать о которых автор не считает нужным. Он считает, в принципе, обоснованно, что немалую роль в изучении структуры социального играет реальная политическая практика конкретных деятелей, которые воплощали в жизнь конкретную полисную политику. Именно поэтому Суриков сделал выборку биографий политиков, деятельность которых подлежит реконструкции. В этой книге, верхним рубежом которой становится 489 г. до н э., рассматриваются персоналии известнейших греков эпохи – законодателя Солона, тирана Писистрата, стихийного бунтаря Клеомена Спартанского и полководца Мильтиада, разбившего персов при Марафоне. Интересные и незаурядные лидеры, чьи имена живы и после двух с половиной тысячелетия после их смерти – именно на их примере Суриков берётся восстановить образ древнегреческого политика, работающего в рамках полиса…
Напоминаю, что Суриков – специалист по истории аристократии. Именно поэтому он рассматривает историю политики полисов через призму аристократизма, или, точнее, аристократического менталитета, не совсем поддерживающего нарождающуюся полисную демократию. С его точки зрения, всех четверых героев этой книги объединяет именно их «аристократизм», в отличие от более позднего времени, когда на политическую сцену вышли колоритные Фемистокл, Перикл и Кимон. В чём выражается их «аристократизм»?
А вот это вычленить довольно сложно, поскольку Суриков не стал акцентировать внимание на этом вопросе, хотя и говорит о нём постоянно. Посмотрим: вот, например, его описание деятельности Писистрата, наверное, самое занятное в этой книге. Достаточно часто этого деятеля, тирана, окрашивали в негативные цвета, в силу самого негативного оттенка понятия «тирания». Однако у Сурикова другой взгляд: с его точки зрения, тирания Писистрата являлась одной из существенных черт политической культуры афинской, и не только афинской, знати. Несмотря на нарождающуюся демократию, демос принял аристократа Писистрата в качестве верховного правителя полиса, и автор даже говорит о «народной любви», которую к нему питал демос. Однако в данном случае его «аристократизм» выражается в том, что он происходил из среды знати, и принимал активное участие в борьбе древних родов, Писистрат даже изгнал влиятельных Алкмеонидов за пределы Аттики. В остальном же «тиран», по мнению Сурикова, являлся одним из воплощений полисной идеологии, выступая в качестве «героя», сильной личности, который не отменяет демократические традиции, а сосуществует вместе с ними. «Аристократизм» в происхождении, или традициях политической борьбы?
Ладно, вот более классический пример – законодатель Солон, легендарный основатель афинской демократической системы. В чём выражается его «аристократизм»? Опять же – в принадлежности к аристократии. Да, традиция называет его создателем первичной демократической системы Афин, памятный совет Четырёхсот с «пентакосиомедимнами», «всадниками», и прочими прелестными вещами. Именно «аристократическое» происхождение Солона и заставило его перераспределить власть, в числе прочего, и в пользу знатных родов, получивших солидную долю в новых политических структурах.
Может, биография афинянина Мильтиада здесь поможет нам? Отчасти да. Дело в том, что Мильтиад был долгое время был тираном в полисе Херсонесе Фракийском, после изгнания, и вернулся в Афины уже под занавес жизни, после демократических реформ Клисфена. Его «аристократизм» выражается в стремлении к расширению собственной власти, к установлению тиранической диктатуры. Однако именно новый социально-политический строй Афин позволил демосу и знати дать отпор харизматичному победителю персов, триумфатору Марафона, и отправить уже умирающего под суд. Становится потихоньку ясно, что «аристократизм» в интерпретации Сурикова означает апелляцию к традициям аристократического лидерства, «басилейону», «монархии» и прочим замечательным вещам. Мильтиад, по взгляду автора, представляется эдаким осколком прошлого, действующим в рамках нового социального строя, и потерпевшего неудачу.
Однако причём здесь тогда Спарта, со своим несменяющимся «аристократизмом», и Клеоменом I, постоянно идущим вразрез с традицией прагматиком? Спартанский аристократ, воин до мозга костей, он выразил собой иной процесс, процесс «рождения личности», проявления индивидуальности вне рамок ликурговых социо-культурных норм. В этом контексте понятие «аристократизма» является крайне расплывчатым и аморфным.
Так в чём же проблема? Проблема в том, что Суриков излагает материал крайне сумбурно. Ему не хватает последовательности в этом деле, он постоянно скачет от одного вопроса к другому, а многочисленные отсылки к историографии (см. подробнее…) только запутывают. Конечно, контекст деятельности каждого политика – это сложный космос «картины мира». Суриков постоянно говорит, что его книга – прежде всего о личностях в политической жизни полиса, однако постоянно сбивается на многостраничные объяснения и разъяснения по частным вопросам, сбиваясь с заданного курса.
В общем – это неплохая книга по истории Древней Греции, хотя и явно не лучшая. Здесь немало интереснейших мыслей и замечаний, однозначно удалась первая глава, посвящённая теории полиса… Но сумбурность изложения и невнятность генеральной линии исследования, определённая непоследовательность в методологии делает книгу набором экскурсов и зарисовок с расплывчатой концепцией. Таким образом, самым лучшим в книге остаётся историография, которую Суриков приводит в большом количестве по большинству вопросов. За это ему большое спасибо.
P. S. Впрочем, подобная сумбурность может быть связана с попыткой популяризировать материал. Цель благородная, однако тема обширная, одно цепляется за другое, а попытка вывести общую картину, беря в расчёт специфику источников, становится сложным и неблагодарным делом. Так что, думаю, это не вина исследователя, который честно старался что-то объяснить.

Готфрид П. Странная смерть марксизма


Готфрид Пол. Странная смерть марксизма. Пер. с англ. Серия: Политическая наука. М. ИРИСЭН, Мысль. 2009 г. 249 с. твердый переплет, слегка увеличенный формат.
Спросим себя, а представляем ли мы интеллектуальную жизнь Запада такой, какая она есть? В особенности Европы современной? Огромное количество идейных, интеллектуальных и религиозных течений, которые даже в своих примерных характеристиках не совпадают с нашим взглядом о них. Скажем, слово «либерал» в политической культуре Запада имт совсем иное значение, нежели у нас. В этом густом супе тоже нужно уметь разбираться, и читать книги, которые смотрят на проблему изнутри.
Вот, скажем, книга американского неоконсеватора Пола Готфрида, «Странная смерть марксизма». Работа посвящена анализу «левых» направлений в европейском интеллектуальной и, отчасти, политической сфере европейского общества, и показывает его послевоенную трансформацию. Попробуем разобраться в концепции книги, и постараемся понять, насколько она полезна для отечественного читателя, благо, что книга у нас неоднократно подвергалась и чрезмерным похвалам, и жестоким нападкам.
За опорную точку Готфрид берёт так называемый «марксизм» в его классическом понимании – материалистическое учение о грядущем пришествии коммунизма, через классовую борьбу, уничтожение частной собственности и изменение самой человеческой природы. Книга совсем недаром называется «Странная смерть марксизма» - по предположению её автора, это направление общественной мысли безнадёжно мертво. И всё оттого, считает он, что «левые» зашли в своей борьбе с социальными устоями европейского общества слишком далеко. И главная причина размывания «левых», их разлада и брожения – торжество «культурного марксизма».
После второй мировой войны общество, скажем, так, стало менее выражено классово, по крайней мере, внешне. Но новый враг найден! Начинается всё с борьбы против фашизма, «денационализации» по всей Европе. «Левые партии» весьма быстро пришли к выводу, что «фашистский» равен «буржуазному», «правому». То есть, ежели неясно – «классовая борьба» перестала быть борьбой с экономически несправедливым строем, а трансформировалась в жестокую схватку со всеми устоями и институтами старого общества. «Мультикультурализм», по мнению Готфрида, и является главным орудием в этой борьбе – сильный упор на права меньшинств, плюрализм религий и культур, размывание национальных границ и крушение семейных устоев.
Согласитесь, оригинальный посыл книги достаточно прост, и имеет свои основания. Политика современных правящих кругов во многих западных странах ориентируется на указанный тренд, это мы можем видеть даже из сведений наших куцых СМИ, намного более явно это наблюдается по европейским и американским новостным сайтам, газетам, каналам. Современная ситуация с беженцами и отношением к нему со стороны глав Евросоюза, растущая мусульманская диаспора, критика правых, часто резкая и огульная – всё это подтверждает слова Готфрида, особенно если посмотреть на самих критиков, и посмотреть, к каким политическим течениям принадлежат члены Европарламента.
Да, марксизм мёртв, и даже краткая реанимация его Томасом Пикетти вряд ли окажется длинной. Маркса, конечно, издают, его покупают, но читают ли? Это большой вопрос. За исключением кучки интеллектуалов, мало кто интересуется революционным учением философа - полугегельянца XIX века, и европейские «левые» обратились скорее к «философии жизни» Ницше и Хайдеггера...
Впрочем, не будем рисовать пасторали, книга Готфрида имеет серьёзные недостатки:
Во первых, она рассчитана на подготовленного читателя. Если вы просто хотите разобраться в современных политических движениях Европы, лучше за эту книгу не браться. Предполагаемый читатель Готфрида имеет изначальные знания о «Франкфуртской школе», имеет представление о философских взглядах Жана-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, не задастся вопросом, какое отношение имеет Дьёрдь Лукач к «культурному марксизму». «Странную смерть марксизма» нельзя использовать как справочник по «левым движениям», это скорее монография-дискуссия, монография-спор, но не объяснение.
Во вторых – излишняя, раздражающая агрессивность. Автор ужасно не любит левых, и скрывать это он не намерен никоим образом. Несколько развязный и ироничный тон нередко приводит автора к передёргиванию. Это вовсе не значит, что он что-то пытается злонамеренно исказить, или допускает серьезные ошибки – просто сами неудачно подобранные выражения и неуместная ирония искажают исследовательскую мысль.
В третьих – Готфрид не даёт полноценного анализа текстов своих противников. Увлекаясь полемикой, он может спокойно пренебречь фактологией, не специально, а в пылу спора. Особенно это видно на критике «хабермансовщины» - автор несколько односторонне критикует немецкого философа, не учитывая многих его работ, предпочитая сосредотачиваться, как он считает, на главном.
Несмотря на всё вышеперечисленное, Готфрид дивно интересен – именно своим взглядом на процессы в Европе. Согласен, взгляд имеет определённый отпечаток политических воззрений автора, пожалуй, слишком сильный для массового издания. Но он, без сомнения, найдёт своего читателя, который, впрочем, и сам должен быть интеллектуально готов и вступить в спор с автором, и в чём-то его поддержать.
________________________________________________________________________________
P.S.
На сайте «Скепсис» расположена милая рецензия «левака» Александра Тарасова (http://scepsis.net/library/id_2966.html) на эту книгу, рецензия крайне неодобрительная. Вот в чём обвиняется несчастный Пол Готфрид:
1. Конспирологическое мышление.
Ну, это явный перебор.
«Он искренне верит в существование всемирного жидо-масонского (в его версии – еврейско-гомосексуалистско-левацкого) заговора против США и Западной Европы.» - ничего подобного. Готфрид не одобряет существующей политики в отношении мультикультурализма, но ничего о «заговоре» у него нет.
«Еще в 30-е гг. Франкфуртская школа специально перебралась в США – вовсе не спасаясь от нацистов, как все думают (нацисты же – милые люди, чего их бояться?), а с коварной целью разложить высоконравственное беспорочное христианское американское общество, разрушить в нем веру в брак, Христа и недопустимость однополой любви.» - само собой, вилами по воде писано. То, что «франкфуртцы» были сторонниками своеобразной «культурной революции», ни для кого не секрет, а ВТО слов о том, что они «специально перебрались в США», чтобы разложить консерватизм, в книге Готфрида просто нет. Но очень хочется, чтобы было, правда? Наоборот, автор много пишет как раз о том, что Европа в своём «левом» окрасе дивным давно не продуцирует крупных философских идей и течений, находясь под влиянием течений американских, по разному их преображая и интерпретируя.
«После II Мировой войны в Западной Европе стала воплощаться в жизнь вторая часть тайного плана: компартии развернули грандиозную трансформацию, переделывая себя в соответствии с замыслом, разработанным Франкфуртской школой и конкретно Адорно с Маркузе (с. 186)» - ничего подобного в книге, само собой, нет. Конечно, автор много пишет о культурной миссии «франкфуртцев», но не берётся рассуждать о «грандиозной трансформации» по чьему-то «замыслу».
«Замысел, констатировал Готфрид, удался: замаскированные «комми» проникли во все структуры и институты власти в Западной Европе, взяли их под контроль и навязали европейцам идеологию «объединенной Европы»» - это где г-н Тарасов нашёл подобные утверждения? Надо обладать большущей фантазий, чтобы приписать подобное Готфриду.
«В частности, организация АТТАК (в общем-то, безобидные реформисты, выступающие за введение пресловутого «налога Тобина») с точки зрения Готфрида – это 80-тысячная «зонтичная структура», служащая прикрытием для подрывных действий марксистов» - где там речь о подрывной деятельности? Никаких противоречий с действиями реального Attac в тексте найти никак не выходит.
«Готфрид убежден, что цель у либералов и левых такая: «Обустроившись в западном мире, чей образ жизни им ненавистен, исламисты ввергнут его в политический хаос; другие, незападные культуры и их носители, обладающие более глубоким чувством идентичности, чем люди Запада, в конечном счете навяжут обществу свои ценности; в Европе продолжится эскалация насилия, навязанного ей пришельцами из “третьего мира”»» - здесь Готфрид только цитирует высказывания кардинала Карло Мартини, известнейшего представителя мультикультутрализма от церкви, более ничего.
Итог – версия г-на Тарасова, что Готфрид конспиролог никак не подтверждается текстом книги. Автор – противник мультикультурализма, как уже писалось, считающий, что «левые» играют на руку этому разрушающему обществу движению. Согласно Готфриду, «левые» являлись одними из творцов этого движения, но не более того, ничего о «заговоре» в книге нет. Явная подтасовка фактов.
2. Обвинения в фашизме.
Конечно, Готфрид фашист – а кто же ещё? Правда, неувязочка – в книге нет никакой пропаганды фашизма, даже близко. Тогда г-н Тарасов начал хитрить:
«Да, в книге нет, конечно, открытых восхвалений Гитлера и нацизма… мелкими шажками и штришками он пытается то тут, то там чуть-чуть приукрасить, реабилитировать фашистов – и, наоборот, очернить, поставить под сомнение позицию антифашистов» - то есть, скрытно, вот так вот. А Готфрид всего навсего указывает на явный маразм «политики перевоспитания» немецкого народа, когда, например, вся вина за развязывание Первой мировой войны перекладывается только на Германию, иная точка зрения объявляется фашистской.
«ненавязчивое протаскивание взглядов и позиций ультраправых под видом «научной истины». Приведенный выше пассаж о Розе Люксембург в точности повторяет версию нацистской пропаганды» - и снова пальцем в небо. Конечно, Готфрид несколько утрирует, говоря, что Роза «собиралась уничтожить Веймарскую республику» - она скорее с Союзом Спартака выступала за ГСР, однако такой факт имеется. Причём здесь герр Геббельс?
В этом же тоне следуют дальнейшие обвинения в сторону книги Готфрида. Автор критикует позиции «антифа» скорее с точки зрения неоконов, чем с точки зрения неофашистов. Перегибы присутствуют – не без этого. Готфрид поддерживает «правых» в Европе, поддерживая их точку зрения на мультикультурализм, однако ничего, что является «поддержкой фашизма», в тексте нет, а характеристика «правых», которую приводит г-н Тарасов, также является сборником пропагандиских лозунгов. Под критику Готфрида попадает, скажем, Удо Фойт, председатель Национал-демократической партии Германии, которого автор практически прямо заклеймил «неонацистом».
3. Неграмотность.
Действительно? Да, автор использует термин «постмарксизм» очень широко – вернее, он предпочитает термин «постмарксистские левые», не привязывая его к конкретному движению европейкой философской мысли, к которому одно время примыкал и г-н Тарасов. Готфрид предпочитает рассматривать левых интеллектуалов, чьи работы получили широкий резонанс в обществе, и являются широко обсуждаемыми и читаемыми (именно поэтому в охват автора попал только один, строго говоря, «культурный марксист» – Эрик Хобсбаум, чьи работы широко известны). Говорить о том, что автор «даже не слышал» о представителях школы «Праксис» и других движениях левых аутсайдеров, несколько опрометчиво – разве они имеют широкий резонанс, и влияют на европейскую политику, что и описывает Готфрид? Нет, конечно.
На руку г–на Тарасова играют определённые перетяжки и развязность тона, который себе позволяет Готфрид. Торжествующе он отметил в плане «неграмотности» ироничное упоминание Дьёрдя Лукача как «ветерана Франкфуртской школы». Само собой, автор не считает старого друга Ленина членом этого движения, как это видно из дальнейшего текста, но не воспользоваться этим обстоятельством рецензент не мог. Тоже относится, например, к мировоззрению Герберта Маркузе. С одной стороны, Готфрид не учитывает перемену в мышлении философа после 1956 г., приведшую к созданию «Советского марксизма», называя своего былого учителя «марксистом-ленинцем» с другой, г-н Тарасов отказывается этот переворот признавать, считая его постоянным и последовательным критиком советского строя. Также в «неграмотность» записывается пренебрежительный тон, с которым упоминается Роза Люксембург, вырванное рецензентом из контекста упоминание о французе Этьене Балибаре, упоминание о том, что Готфрид «не читал Маркса» - хотя и неясно, откуда г-н Тарасов это знает, если автор практически на Маркса не ссылается.
4. Некомпетентность.
Тоже интересная подборка примеров. Готфрид осторожно указывает в одном месте на то, что внешняя политика США, возможно, не всегда подчинена чисто экономическим интересам, а отчасти объясняется «культурным», так скажем, полем, в котором пребывает американская элита. Сие предположение, чисто умозрительное и скорее залихватски вызывающее, г-н Тарасов записывает в тотальное незнание очевидных фактов. Вообще, всё, что противоречит взглядам нашего рецензента, описывается как «неграмотность» - для него, например очевидно, что в СССР не было социализма, и незнание этого «факта», конечно, пример лютой «митрофанушкищины». Особенно яростно наш рецензент отнёсся к сентенции Готфрида о «политической религии», говоря, что она «научно несостоятельна», обосновывая это тем, что все коммунисты – «атеисты». Однако никаких более внятных доказательств «против» почтенный «левый» не имеет. Также вырваны из контекста сообщения автора о полемике Мизеса с социалистами, которая дала свои плоды значительно позже, о чём Готфрид, в принципе, и пишет.
Итог – зачастую Готфрида подводят по этой части небрежный тон и легковесность изложения, чем и пользуется г-н Тарасов. Однако это не мешает почтенному рецензенту вырывать из контекста целые фразы и предложения, разворачивая их в нужную сторону, и бичуя нещадной критикой с более удобных для себя позиций.
5. Подтасовки и передёргивания.
Тоже интересная группа обвинений. Пример - г-н Тарасов инкриминирует, что «известный французский политолог и демограф Э. Тодд стал у Готфрида «левым» только потому, что осмелился покритиковать американскую внешнюю политику», однако в книге описывается критика Тодда концепции «либерально-демократический идей» в стиле Фукуямы, а не «внешней политики США».
«На с. 49 Готфрид смело заявляет, что правившие в Болгарии, Венгрии и Румынии в 40-е гг. компартии «приписали себе» заслугу проведения ими аграрной реформы, даже не задумываясь над нелепостью того, что он написал» - почтенный рецензент не в курсе, что послевоенные реформы (до 1949) прорабатывались, например, в Румынии Национал-Крестьянской партией и Национал-либеральной партией, а не коммунистами, в Венгрии – Ференцем Надем и его «Независимой партией мелких сельских хозяев». Упоминание Болгарии в этом контексте действительно сомнительно, а вот аграрные реформы в двух других действительно изначально не проводились коммунистами.
«На с. 96–97 Готфрид утверждает, что «Тюремные тетради» Грамши (у Пинскера – «записные книжки») были изданы Итальянской компартией (ИКП) в 70-е гг., чтобы как-то сгладить негативное впечатление от поддержки компартией вторжения в Чехословакию.» - автор утверждает только, что «повторное открытие Грамши произошло в щекотливый момент истории ИКП…», отзываясь не прямо об издании «Тюремных тетрадей», а о публикациях деятелей партии, идейно связывающих деятельность Грамши и Тольятти, подчёркивая скорее связи известного марксистского «вольнодумца» с лидером ИКП, только и всего.
«Что касается идей самого Антонио Грамши, то Готфрид, стремясь представить Грамши «идеалистом», заявляет, что тот «утвердил первичность и превосходство мысли над материальными и организационными условиями производства» (с. 100)… На самом же деле Грамши утверждал, что правящие классы с помощью вполне конкретных механизмов классового общества… навязывают всему обществу (включая угнетенные классы) такую идеологию, которая защищает их, правящих классов, имущественные, материальные интересы» - во первых, это цитата из книги философа Роджера Скрутона, а не Готфрида. Во вторых – приведённые аргументы не могут являться «материалистическими», согласно «материализму» марксистов (даже не Маркса) надстройка следует за базисом конкретной формации. Согласно Грамши, господство правящего буржуазного класса основано на идеологическом лидерстве, и революционная борьба – не столько борьба за власть, сколько за «интеллектуальную гегемонию», и это действительно не слишком материалистская мысль. Подтасовки здесь нет.
«Самое же поразительное, что, подтасовав взгляды Грамши и выдав их за «идеализм», Готфрид тут же, на основе своей подтасовки «уличает» в «идеализме» всю ИКП» - Где!?
«Аналогичным образом он подтасовывает позиции Юргена Хабермаса и Ричарда Рорти, обвиняя их в отказе от научных методов в истории» - нет там таких обвинений, даже близко.
«К похожей подтасовке Готфрид прибегает при изложении взглядов Теодора Адорно на социологию. Вопреки Готфриду, Адорно обвинял официальную социологию вовсе не в «стремлении избежать признания противоречия между удовлетворением психических потребностей человека и жестокостью социальных структур» (с. 105), а в ее административном характере, то есть в том, что, став институтом, социология утратила независимость, оказалась в подчинении государства и крупного капитала и, естественно, обслуживает их интересы» - опять же – противоречие очень слабое. Быть может, автор и выделил несколько второстепенный фактор, но он в этой работе Адорно присутствует.
Итог: критика подтасовок и передергиваний со стороны г-на Тарасова полна подтасовок и передёргиваний. Что тут скажешь?
6. Ложь.
О как.
«Чтобы как-то очернить в глазах своих консервативных читателей экзистенциалистов Мориса Мерло-Понти, Жан-Поля Сартра и Симону де Бовуар, Готфрид смело записывает их в… члены Французской компартии – причем еще во времена сталинизма» - враньё. Готфрид отмечает, что они «стали в конце концов коммунистами», ни слова не говоря о ФКП, да ещё во времена Сталина.
«Дьёрдя Лукача Готфрид упорно называет сторонником советского вторжения в Венгрию и свержения правительства Имре Надя в 1956 г.» - здесь есть рациональное зерно. Готфрид в этом вопросе идёт за критиками Лукача, которые обвиняли его в «примирении со сталинизмом». Впрочем, Лукач действительно «раскаивался» в своём участии в ВВ-1956, но сказать, что он «одобрял военное вторжение», как утверждает автор, нельзя.
«На с. 103 Готфрид заявляет, будто бы итальянские коммунисты (причем он специально подчеркивает: «вплоть до самых последних дней войны»!) не оказывали никакого сопротивления фашизму, а все рассказы об обратном – коммунистические выдумки.» - опять же – явная подтасовка. Готфрид говорит о том, что «коммунисты желали заверить… будто именно они оказали самое действенное сопротивление… они выпустили массу публикаций о своей роли в Сопротивлении». Речь идёт не о том, что коммунисты не оказали никакого сопротивления, как раз таки «Гарибальдийские бригады» действовали против Вермахта в Северной Италии в 1943-1945 гг., а их участие в борьбе собственно с Муссолини, который возглавлял Италию более 20 лет. Там действительно сказать можно немного.
«Помните, он высосал из пальца «поддержку» ИКП вторжения в ЧССР в 1968 г.? На с. 193 он эту ложь повторит. А ведь всем известно, что ИКП не поддержала, а подвергла ожесточенной критике вторжение в ЧССР» - почти попал, но не совсем туда куда надо. Историческое заявление было плодом фактического дерзкого демарша Энрико Берлингауэра, который в 1972 смог пробиться в секретари ИКП, окончательно сломав сопротивление её «консервативной» части, сторонников покойного Тольятти. В целом же тогдашняя ИКТ действительно поддержала вторжение в Прагу. Другое дело, что Готфрид умалчивает о дальнейшем развороте, что его никак не красит.
«Юргена Хабермаса, которого Готфрид из-за борьбы последнего с историками-ревизионистами (с. 149–152) особо ненавидит (ему посвящена специальная глава «Хабермасовщина»), наш палеокон обвинил в том, что тот «громко оплакал падение Берлинской стены» – как «апологет коммунистической ГДР» (с. 42, 144).» - опять же, вырвано из контекста. Готфрид пишет, что Хабермас «одно время симпатизировал восточногерманскому коммунизму», а позже, «ко времени падения Берлинской стены… он… обратился к США». Похожие слова произнесены, но с существенными уточнениями и поправками. Так что и здесь прямой лжи обнаружить не получилось.
В результате мы имеем немаленький пасквиль, с помощью которого Александр Тарасов яростно пытается доказать бессильность современного неоконсервативного движения. Книга Готфрида несовершенна – это факт, она не самое лучшее пособие по интеллектуальной истории Запада. Однако она не заслуживает и такой рецензии – полной ярлыков, штампов, облыжных обвинений, искажения текста и прямого вранья. Подобная яростная попытка отбрыкаться от критики «левого движения» не делает чести г-ну Тарасову и его соратникам, и скорее позорит его, нежели возвеличивает.