Category: экономика

Category was added automatically. Read all entries about "экономика".

Гребер Д. Долг: первые 5000 лет истории.

Гребер Д. Долг: Первые 5000 лет истории.  М. Музей «Гараж», Ад Маргинем Пресс 2016г. 616 с. твердый+суперобложка, увеличенный формат.

Недавно вскользь залез в Шпенглера, в странное, но весьма занятное сочинение о конце Европы, и заметил интересное, скорее всего, интуитивное прозрение автора. Идею антиномии «судьбы» и «казуса», общего хода господствующей тенденции и усилиям конкретных людей, или вообще отдельного индивида, быть может, отдельного феномена. Мысль не новая, и уже не раз и не два обсуждалась в литературе – начиная от идей «теории модернизации» и структурализма до синергетики и «теории хаоса». Эти слова мне запали в сознание, и не уходили в течении всего того времени, больше двух месяцев прочтения книги «Debt», которую написал Дэвид Гребер, претендующий на то, чтобы объяснить махом проблемы современности. Так уж вышло, что «судьба» привела нас к тому миру, в котором мы все с вами живём, но никто не отменял и ценность «казуса», индивидуального высказывания, которое является, в данном случае, орудием целого движения…

Collapse )

Норт Д. Понимание процесса экономических изменений.

Норт, Дуглас (1920-). 

Понимание процесса экономических изменений / Дуглас Норт ;  пер. с англ. Кирилла Мартынова, Николая Эдельмана. - Москва : Изд. дом  Гос. ун-та - Высш. шк. экономики, 2010. - 253, [1] с.; 20 см. - (Серия  Экономическая теория).; ISBN 978-5-7598-0754-4
(Серия Экономическая теория)

Экономисты частенько относятся свысока к истории, а уж тем более – к культуре. Это касается, конечно, не всех, врать не буду, но многих представителей этой специфической науки, которые пытаются познать секреты движения продукта в обществе, даже не понимая его, и предпочитая искать твёрдые, как закон всемирного тяготения, векторы развития. Эти деятели, не важно, являются они государственниками или рыночниками, не понимают одной простой вещи – экономические процессы во многом представляют из себя продукт сознания, и уж тем паче – продукт исторически изменчивого социального процесса. Исторические знания специалистов по менеджменту и кризисному анализу оставляют желать много лучшего.

Collapse )

Большаков О. Г. Средневековый город Ближнего Востока. ( VII - середина XIII века).


Большаков О.Г. Средневековый город Ближнего Востока. ( VII - середина XIII века). Социально-экономические отношения. М. Наука. 1984г. 344 с. Твердый переплет, немного увеличенный формат.
Как-то сложилось, что саму проблему отставания Востока от Запада очень сильно удревняли, искали её корни то в греческих полисах, то в римском гражданском праве. Между тем этот взгляд сильно устарел, и страны Азии оказались куда более живыми и динамичными регионами, чем казалось ранее. А вот в чём секрет, и каковы составляющие этой динамики, как развивалось социальное на Востоке, как строилась экономика, какие изменения происходили в культуре? И – одно из главных – когда же прошёл тот самый водораздел, когда Запад окончательно, с отрывом опередил своих ранее более «успешных» соседей? Несмотря на неплохо развитое отечественное востоковедение, загадка остаётся загадкой…
Если бросить взгляд на Европу, то там один из двигателей вполне очевиден.
Город.
Расцвет ремёсел и торговли, появление новых слоёв населения, со своим новым мышлением, создание новой самоуправляемой политической структуры – всё это произошло в городе. Недаром урбанистика как отрасль медиевистики занимает немалое место, особенно в последние полвека. Недаром наш, саратовский сборник «Средневековый город», основанный Соломоном Стамом одновременно со школой урбанистики имел всесоюзный резонанс, и долгое время вокруг него концентрировались многие ведущие «городовики» нашего отечества.
В 1970-е подтянулись к общему движению и востоковеды. В 1973 году было проведено большое исследование по городам Средней Азии, выявляющее их роль в социально-экономической истории региона. После этого появлялись работы о других регионах – в 1979 году Элеонора Стужина выпустила книгу о китайском городе, в 1983 Клара Ашрафян пишет об индийском, тема расширяется и в других направлениях. Писали об этом феномене, конечно, и ранее, но не с таким масштабом, и постановка вопроса была более чёткая: понять роль города как социально-экономического образования в своём регионе, стране и обществе. В 1984 году Олег Большаков завершил свою большую эпопею по своему исследованию средневекового города Ближнего Востока.
Что искал Большаков? Он искал причину смены динамики развития Запада и Востока. Старые, замшелые версии столетней давности о смещении торговых потоков в результате ВГО он отвергает, также, как и версию о переизбытке золота и прочих богатств в руках правящих слоёв, делавшее ненужным развитие собственной промышленности. Историк считает, что секрет кроется в совокупности некоторых процессов, которые не позволяют Ближнему Востоку на исходе Средневековья вырваться вперёд, постепенно отстав от Запада и превращаясь в экономически отсталый регион.
Наиболее интересен, кстати, факт, что Большаков фактически отвергает теорию о поступательном схематичном развитии общества, поскольку говорит о том, что на Ближнем Востоке господствовала своя динамика развития, несхожая с европейской, отвергая попытки выстроить параллельную типологизацию (как это делает, например, Николай Конрад или Брагинский). Идея востоковеда очень интересна – уследить в рамках города развитие Ближнего Востока в его собственном ритме. Но для этого нужные какие-то опорные точки. Что предлагается?
Если взять во внимание, что города – центры ремесла, торговли, и, вероятно, зачатков самоуправления и самоорганизации, то что же на Востоке помешало огромным агломерациям, таким, как Фустат и Дамаск, вырваться вперёд и стать двигателем экономического развития? Для этого нужно воспользоваться методикой урбанистики, и рассмотреть город как особый социально-экономический организм, со своими законами организации и функционирования, с особы вниманием с организацией территориальной.
Отвергая концепции социо-культурной истории, которые, возможно, могли бы помочь в изучении восточного города, Большаков определяет его прежде всего как центр перераспределения и концентрации прибавочного продукта. Город в этом толковании оборачивается местом конечного поступления земельной ренты с крестьян, и его внутреннего перераспределения. То есть, своего рода он становится концом «пищевой цепочки» налоговой системы ближневосточного мира. В этих рамках Большаков предлагает прослеживать три закономерности: количество городов и численность их населения; их размер в смысле территории, поскольку это косвенно отображает активность экономической жизни и оборота продукта; доля государства в экономическом хозяйстве города.
Можно, конечно, только восхищаться огромной статистической работой, которую проделал востоковед при работе с источниками. Важный актовый материал здесь достаточно разрознен, однако в дополнении с источниками другого рода (например, географическими сочинениями) он даёт примерную картину социально-экономических колебаний в жизни ближневосточного города. Оцените, скажем, сведение многочисленных сведений о курсе золотых дирхемов и серебряных динаров в таблицу, вычисление курса на разные века и периоды, и привести эти вычисления к средней покупательской способности горожан, исходя из колебаний цен на продукты питания? Самое «вкусное», что Большаков подробно показывает, каким образом он пришёл к тем или иным выводам, как раньше писали, демонстрирует «ход работы», чем есть риск залюбоваться.

Согласно концепции Большакова, рецепция античности в отношении города имеет решающий момент в его истории, и в этом смысле он, следуя за Клодом Каэном, не видит большой разницы в первые века между городом арабским и городом византийским. Сменилась верхушка, да, но горожане остались прежними. Но с весьма существенным отличием было то, что власть была изначально религиозной, и являлась (по идее) просто вершиной над однородной общиной-уммой. Выделение городских слоёв в какое-то привилегированное сословие не предполагалось, поскольку перед наследниками Пророка все были равны, и привилегии осуществлялись единственно возможным для такой власти способом – вариативности налогов. В это концепции город становился лишь административным центром округа, особый статус жителей не предполагался.
Итак, первая черта – город как административный центр, не предполагающий самоорганизации.
Второе – численность городов. Конечно, мы можем брать в пример основание таких гигантов, как Багдад, Басра или Фустат, но много ли возникало новых мелких городов? Большаков делает вывод, что нет, а рост более старых является скорее следствием восстановления нормы античных времён, отчасти из-за отсутствия войн в некоторые периоды. В целом, как покали сложные расчёты Большакова, население старых городов «пульсировало», то уменьшаясь, то, наоборот, увеличиваясь. В среднем же она оставалась на одном уровне, о чём говорят и изменения в планировке городов, зачастую остававшихся в пределах древних стен.
Итак, вторая черта – определённая статичность городов, пусть даже на фоне Раннего Средневековья – статичность на сравнительно высоком уровне развития.
Междоусобные воины времён Халифата, схватки между правящими династиями на Ближнем Востоке, нашествие тюрок и монголов – всё это существенно тормозило развитие городов, так как даже старые терпели существенный урон от военных действий. Окончательно города, особенно приморские, вошли в полос кризиса из-за жестоких воин Аййубидов, Сельджукидов и Зенгидов, а позже – от воин с нахлынувшими из-за моря крестоносцами. Речь идёт не только о прямом их разрушении – военные действия косвенно воздействовали на политическую и экономическую жизнь Ближнего Востока, и многие города хирели и угасали сами собой.
Третья черта – существенный тормоз развития городских структур из-за многочисленных усобиц и нашествий.
Что показывает связь города с сельской округой? Безусловно, самое важное – продукты питания. Основной рацион, по вычислениям Большакова, это хлеб, чаще всего пшеничный, также овощи, фрукты и яйца, в меньшей мере – мясо и рыба. Как уже писалось выше, историк пытается проследить динамику изменения цен с течением веков, и, хоть подобные подсчёты очень эфемерны, делает вывод, что покупательская способность полновесных денег сильно не менялась, по крайней мере, в отношении продуктов питания. Следовательно, снабжение городов сельской округой находилось также в достаточно статичном состоянии.
Четвёртая черта – поразительно устойчивые, по мнению Большакова, цены на продукты питания в историческом измерении, которое говорит о статике внутреннего товарооборота.
Примерные колебания уровня товарооборота показали и иное, что приход на Ближний Восток итальянских купцов не оказал такого большого влияния на экономику региона. Да, в руки венецианцев и генуэзцев постепенно перешёл транзит в Восточном Средиземноморье, однако товаров из мусульманских стран вывозилось по прежнему много, и нет смысла приписывать италийским купцам вину за «уничтожение» экономического потенциала Востока.
Пятая черта – слабая зависимость от морских путей Средиземноморья даже для приморских городов, что говорит, возможно, об изначальной слабой завязанности купечества на город.
Но, несмотря на все препятствующие факторы, в городах всё равно была развита коммерческая и производственная деятельность. Да, не было самоуправления, не было городского права, но шариатом особо подчёркивалось право свободы деятельности торговца, личная свобода и равенство перед законом Аллаха всех мусульман. Конечно, бюрократия и власть имущие далеко не всегда соблюдали всё, что положено, но сама по себе идея о конкуренции (да-да) между торговцами и свободной торговле имела место быть. Ремесленники были на несколько ином положении, поскольку мелкие производители были предоставлены сами себе, и их поддерживали достаточно редко: богачи вкладывали деньги прежде всего в торговлю, а не в производство. Кроме того, расширение мелкого производства оставалось статичным из-за примерно одинакового уровня потребления в городе, на экспорт же продукты мелкого производства шли не слишком активно. Впрочем, сам Большаков предполагает именно такую картину, но в качестве гипотезы.
Последнее – развитая, расширяющаяся торговля и статичное, слабо развивающееся ремесло, хотя в течении Средних веков и остававшееся на приличном уровне. Нельзя сказать, чтобы производство не прогрессировало с технической точки зрения, однако в среднем оно оставалось на уровне мелких лавок.
Так как же изучение города позволяет нам ответить на вопрос о постепенном отставании Ближнего Востока от Европы. Проследим логику. Изначально при завоевании правящая верхушка занимала старые города, либо основывала новые в качестве административных центров. Присутствие власть имущих слоёв предполагало стягивание налоговых поступлений в город, что создавало условия для сравнительно высокого уровня его существования и обращения продукта, что показывает устойчивость средней цены на продукты питания. Несмотря на это, ремесленное население в среднем составляло не более четверти горожан, что позволяло стабильно существовать мелкому производству, но существенно мешало развивать крупному. Торговля была существенно более развита, однако, по мнению Большакова не имела такого большого влияния, как ей приписывают, поскольку доходы с внешнего рынка якобы, по его толкованию, не расширялись.
Таким образом, город на Ближнем Востоке был стабильно-богатым и развитым, но слабо прогрессирующим образованием. Социальный прогресс был слишком медленным, чтобы поспеть за некогда отстававшей Европой, хотя она оторвалась от Востока только за пределами Средневековья. Отсюда возникает ряд вопросов…

Во первых, Большаков не рассматривает аграрную экономику, которая, по его словам, шла в связке с городом. Судя по данным, которые проанализированы Лидией Семёновой для Египта и Сирии, уровень самоуправления в этом секторе был значителен, также интересен вопрос и ремесле за пределами города.
Во вторых, востоковед не уделяет особого внимания примерам крупного производства в городе, тогда как примеры его могут быть очень показательны для анализа. Был бы интересен также более подробный статистический материал по поводу мелкого производства и его самоуправления, о котором Большаков пишет, но не уделяет центрального внимания.
В третьих, к сожалению, Большаков не рассматривает преемственности ближневосточных городов с древними поселениями Хиджаза, в его понимании более поздний город – наследник античных традиций. Между тем понятно, что традиции купеческого самоуправления были утверждены ещё жизнью мухаджиров Пророка и им самим.
В четвёртых – само купечество, связь уровня производства и торговли. Где стоит искать истоки масштабной экономической экспансии исламского мира, который направлялся, впрочем, совсем в другую сторону, нежели рассматривает Большаков? Востоковед анализирует торговлю в средиземноморской акватории, справедливо сообщая о том, что она была быстро перехвачена итальянскими меркаторами, взявшими транзит в свои руки. А как быть с масштабами торговли в индийской акватории, которая к XV веку только расширялась, и арабские фактории заполняли пространство от Мыса Доброй Надежды на западе до Островов Пряностей на востоке, как быть с транссахарской торговлей, с оборотом товаров в домонгольской Средней Азии, а позже – Индии? К сожалению, материал Большакова достаточно ограничен, но это можно понять – в конце концов, и так количество проанализированного материала огромно.
Также хотелось бы видеть более обстоятельный очерк отношений купечества, ремесленников и прочих горожан с властью. Понятно, что она осуществлялась через налогообложение, но внеэкономическое принуждение же тоже наверняка присутствовало? Тем более интересно знать подробности границ самоуправления и самоорганизации купечества и ремесленников, которые всё же были, несмотря ни на что, и кто им эти границы «определивал».
В общем, сам тот факт, что книга вызывает шквал вопросов, говорит о том, что она удалась. Пенять Большакову на упущения его работы как-то совестно, ведь и без того объём проделанной работы колоссален. Но всю эту объёмную монографию стоит считать лишь началом подробного изучения секретов социальной динамики Ближнего Востока, эдакую схему для изначальной постановки вопросов, которые будут ждать новых поколений «интересантов».

Роббинс Л. История экономической мысли


Роббинс Лайонелл. История экономической мысли. Лекции в Лондонской школе экономики. Издательство Института Гайдара 2013 г.
Уже много-много лет в нашей стране существует существенная проблема, касающаяся экономической грамотности и населения, и самих экономистов. И рядовые граждане, и кандидат наук в этой области могут путать доход с прибылью, называть Николая Старикова и Анатолия Вассермана экспертами по финансовой системе, и бесконечно зарубаться по теории стоимости Маркса, которого никто из них не читал и никогда не прочитает. Экономика, как и история, кстати, представляется многим простой и понятной, как орех, областью, в которой не нужно специальных знаний, а хватает «здравого смысла». Следовательно, особый вопрос – понимание того, каким образом развивается экономика, что лежит под принципами её методологии, на какие вопросы она способна ответить?
Ну ладно, давайте сразу отметим наиболее важную вещь: экономика – это наука не естественная. Это наука гуманитарная. Ведь вся экономика представляет собой такую же иллюзию, как «государство», «право», «мораль». Она не покидает пределов наших голов, экономика – наука о производстве и распределении продуктов, и взаимоотношениях, возникающих на их основе. То бишь, во многом, экономика – это наука о восприятии материального мира. Следовательно, мы исходим из того, что эта наука не является целиком объективным анализом материального мира, а, скорее, частью антропологии, по крайней мере, в своей теоретической основе. Она эволюционирует и развивается, поддаются анализу многие современные экономические процессы, однако до совершенства этим методам ещё далеко. Таким образом, резюмируем: экономика в состоянии анализировать процессы в конкретном месте и в конкретное время, в сцепке с иными направлениями общественных наук.
К чему всё это? К тому, что в основе экономического анализа лежат определённые мировоззренческие установки, которые характерны для аналитика, с помощью которых он и размечает опорные точки в системе координат предметного поля. Экономист – сын своего общества, и то, что он описывает – прежде всего законы экономики его общества, конкретного времени и конкретного места, которые он и пытается осмыслить. И развитие экономической мысли – не просто поступательное совершенствование знаний о «законах экономического развития» или «невидимой руке рынка». Это история личностей, которые пытались понять законы, по которым живёт его общество…
Лайонел Роббинс (1898-1984), профессор Лондонской школы экономики, этот принцип хорошо понимал, поэтому одной из основных тем его исследований была история экономической мысли, идей, которые стояли за её развитием. У него несколько работ по этому поводу, достаточно крупных, однако на русский язык его переводят не активно. Пожалуй, всем, чем мы можем похвастаться – это курсом лекций Роббинса, записанных на плёнку на рубеже 1970-80-х гг., а позже изданных в виде книги. Итак, насколько эта книга полезна для нас, тех, кто желает понять вехи развития экономической мысли?
В качестве стержня Роббинс выбирает теорию ценности продукта и его распределения. Эти характеристики намного шире, чем кажутся на первый взгляд – сюда входит, например, марксистское понятие прибавочной стоимости и эксплуатации труда. Роббинс разделяет экономическую мысль на три огромные общие группы – «Истоки», «Классика» и «Современность». «Истоки» - это отрывочная экономическая мысль докапиталистического периода, начиная от греческих философов и кончая меркантилисткими памфлетами и философскими измышлениями Джона Локка. «Классика» - начиная от физиократов и Адама Смита, автор потихоньку переходит к титаническим фигурам Мальтуса, Риккардо и Милля, зацепив также своим вниманием другие, кК считает автор, менее масштабные в плане экономической мысли фигуры, например, Карла Маркса. «Современность» для Роббинса – конечно, сложные и противоречивые Маршалл, Фишер и Парето, однако прежде всего – представители «австрийской» и «лозаннской» школ, то бишь – Карл Менгер, Ойген фон Бём-Баверк и Леон Вальрас. «Маржиналисткие школы» действительно оказали огромное влияние на развитие экономической мысли, и их наработки в теории экономических процессов дали много ценного в развитии науки.
Главная особенность лекций Роббинса в его антропологическом подходе. История мысли – это история личностей, живущих в конкретном окружении, конкретном обществе. Именно поэтому Роббинса интересуют не только труды почтенных научных мужей, но и их биография, семейная жизнь, круг общения, учителя и ученики – всё это оказывало существенное влияние на их теории. Вторая особенность – попытка отследить, каким образом экономисты реагировали на вызов «смен парадигм», как отживали своё старые теории, как возникали ростки новых, в общем, развитие интеллектуального процесса.
Недостатки? Безусловно. Во первых, это лекции всё-таки студентам экономического профиля. Поэтому многие терминологические конструкции, которыми пользуется Роббинс, могут оказаться крепким орешком для неподготовленного читателя. Здесь профессионал разговаривает с профессионалами, пусть и начинающими, что создаёт определенные сложности в восприятии.
Второе – сам метод подачи материала. Лекции есть лекции – несмотря на лёгкость изложения и прекрасное чувство юмора лектора, они довольно сумбурны. Увлечённый Роббинс может унестись в весьма далёкие дебри, откуда выковыривается весьма непросто. Я уже не говорю о том, что материал лекций – интеллектуальная история экономики, о которой наш читатель, даже образованный, знает крайне мало, и большая часть имён ему, скорее всего, ничего не скажут, и с ними придётся разбираться самостоятельно.
Итак, кому читать? Подготовленному читателю, уже сведующему в началах экономической теории и методологии, желающему уяснить историю экономической мысли, и понять, откуда растут ноги у «Das Kapital» и современной «экономикс». Кому не надо? Ярым ненавистникам либертианских теорий. Нет, я понимаю, что они их книжек не читают, да и о предмете критики имеют очень отдалённое представление, но на всякий случай упомяну этот фактор.
…Хотя для начала лучше, конечно же, читать Шумпетера.

Бетелл Т. Собственность и процветание


Бетелл Т. Собственность и процветание. Серия: История. М. ИРИСЭН 2008г. 480 с. Твердый переплет, обычный формат.
Прежде чем приступить к рассмотрению сего занятного сочинения, оговорюсь. Ни его автор, ни я сам, не являемся апологетами какой-либо идеологической системы с окончанием «-изм», не стараемся оскорбить Великий Советский Союз и не покушаемся на Святость Патриотизма.
Ушли старые добрые советские времена, когда понятие собственности изучали и обсуждали. Теперь уже нет. Большая часть экономистов, вроде пресловутого Делягина и почти всех университетских работников, бездумно твердят заученные принципы «экономикс» вперемешку с сентенциями из учебника товарища Бухарина (который под разными названиями кочует во всех отечественных учебниках по экономике, ТГП и прочем). «Собственность – это кража», как сказал Великий Бородатый Муж, и в России к этому принципу до сих пор питают немалую слабость. Объявляя частную собственность одним из основных элементов экономической жизни страны, ты рискуешь получить мрачный взгляд исподлобья. Конечно, далеко не всегда так, но лично сталкивался с этим явлением множество раз.
Для англичан и американцев само сочетание «I own» означает свободу. У тебя есть нечто, чем ты можешь распоряжаться, а другие нет. У тебя есть земля и дом, в которые никто не имеет право зайти без твоего разрешения. Вещи, обозначаемые словом «собственность» создают своеобразный кокон, в котором человек чувствует себя более защищённым от окружающего мира, более полноценным. Право собственности – гарантия верховенства права, гарантия равенства всех и вся перед законом.
Экономист Том Бетелл обратил внимание на проблему «собственности» довольно давно, когда обнаружил однобокость теоретических дискуссий по этому вопросу. На Западе специалисты в разных сферах бытия (те самые, которые подобны флюсу) не желали выходить из рамок своих дисциплин, и толковали «собственность» каждый по своему. Тогда он решил разрушить оковы дисциплинарности, изучая это явления в перекрестье самых разных сфер – экономики, права, психологии, философии, истории, социологии. Охватить подобный спектр одному человеку в наше время практически невозможно, однако Бетелл всё же осмелился приняться за работу, и опубликовать научно-популярную книжку «The noblest triumph: property and prosperity through the ages» (1998), где он изложил свои основные взгляды на «собственность» и её роль в истории человечества.
Книга держится на двух китах, на двух теоретических допущениях. Первое – общинная собственность суть горячечный бред, и по всем показателям проигрывает частной, второе – «собственность» определяют не экономические реалии общества, а правовые, и именно эволюция законодательства сделала возможным существование этого явления. Попробуем проследить за авторской мыслью в обоих случаях.
Итак, что такое «общинная собственность»? Когда нет ничего своего – всё «наше». По крайней мере, в идеале. Давайте вспомним Роберта Оуэна, старика Маркса, даже нашего доморощенного, прости Господи, Чернышевского можно приплести. Каждый работает на коллектив, и продукты производства распределяются внутри него. Бетелл упирает на старую добрую «проблему безбилетника». Это вполне естественно – когда произведённое коллективом «размазывается» по нему, не может быть и речи о справедливом распределении. Произведённый продукт как бы «размазывается» по коллективу… То есть, если следовать это логике, общество коллективной собственности = обществу самовоспроизводящему. То есть – не способному на развитие. В мысли автора, конечно, есть свой резон, однако статичные общества – коммуны его не интересуют. Он рассматривает примеры последних двухсот лет – где социалистические принципы организации работали? Плимутская колония. Израильские кибуцы. Советские колхозы. Из названных навскидку систем ни одна толком не работала и потерпела крах. По мнению автора, социалистические эксперименты упираются в одно – в мечту об изменении человека, превращения его в коллективистское существо, живущего неотделимо от своего общества.
В принципе, подобные идеи имеют полное право на существование. Архаичное общество вынуждено идти к коллективному труду – он требует слишком больших издержек. Однако кое-какие исследования всё равно говорят нам, что эти общества стремятся к обособленности, и семейное исключительное право на что – либо, относящееся к производству встречается повсеместно в обществах, ведущих сравнительно развитое хозяйство. Община же как таковая (кстати, очень размытое понятие) сохраняется, но в качестве органа, регулирующего отношения между более мелкими ячейками общества. Социализм, при таком раскладе, действительно представляется утопией… Или нет?
Второй кит – «право предшествует экономике» (с. 458). Люди осознают нерушимость личного пространства каждого человека, и принимают соответствующие законы, гарантирующие защиту его собственности. Точно так же – правовым путём – можно изъять всю собственность, построив экономику на монопольном владении собственностью государством. Можно в таких условиях ввести элементы самоуправления (Китай). В целом, смысл понятен, да? Эволюция правового поля создаёт условия для экономического развития, эдакие Гоббс и Локк в современном толковании. Подобный взгляд стал достаточно популярен среди западных экономистов в последние годы, и Бетелл сделал немало для инициации подобного дискурса.
Как я понимаю подобную сентенцию? Экономика, частная собственность, право – всё это продукты деятельности нашего коллективного сознания – всё это не существует вне наших голов. Если судить так, то та или иная форма хозяйственной организации требует только своего осознания, и, следовательно, оформления, и право здесь необходимо как никогда. Но стоит ли настолько упрощать? Сознание человека – штука изменчивая, и на него влияет слишком много факторов. Говорить, что «Маркс поставил телегу экономики впереди тягла - права», как это делает Бетелл, достаточно спорно и обобщающее.
Таковы основы работы. Пройдёмся по мелочам.
Оговоримся, автор – убеждённый и непререкаемый сторонник частной собственности и либеральной экономики, поэтому любое попрание этого фундаментального права для него – страшное преступление. Именно поэтому Бетелл не является патриотом ни одной страны – в каждой из них частная собственность периодически попирается. В частности – да, он пытается оправдать английское «огораживание» XVIII в., однако с диким негодованием пишет о политики этой страны в завоёванной Ирландии, массовые конфискации и притеснения. Политика США также вызывает у автора множество вопросов – скажем, дикая реформа советника от США Жака Чончоля в Чили, спровоцировавшее разрушение хозяйственной структуры страны и приход к власти ещё более деструктивного политика Сальвадора Альенде. Южный Вьетнам, Иран до ИР, Сальвадор – все эти примеры экономических экспериментов США возмущают автора до глубины души, свом равнодушным отношением к собственникам и откровенными социалистическими элементами. Тоже Бетелл пишет и о внутренней политике в США, отягощённой множеством законов, ограничивающих частную собственность, и увеличением госсектора в экономике.
Итак, то что описано выше – в основном плюсы. Каковы минусы? В самом главном – в истории развития частной собственности. Очень странно видеть, как Бетелл толкует классическое римское право с позиции сегодняшнего дня, крайне модернизируя его содержание. То же самое можно сказать и о дальнейшем описании. Автор пишет в основном о развитии права в средневековой Англии, упирая на то, что суды в то время находились в руках местных судей, независимых от королевской власти, что и создавало зачаток гражданского равенства. И, конечно, уважения к собственности. Такая теория есть, в основном среди историков права, однако едва ли верна в полной мере. Во первых, власть короля в Англии была достаточно сильна, так же как и власть парламента и лордов, земельные конфискации и попрание закона были достаточно часты… не говоря уже об изятии королевской властью общей для всего английского крестьянства Almenda. Во вторых, «общее право», распространённое среди населения Англии, вовсе не было чем-то исключительным для Средневековья – оно существовало повсеместно, под тонким слоем феодальных отношений. Итого – самая слабая глава – об истории частной собственности и её эволюции. Она, конечно, вполне в рамках либеральной традиции развития экономической мысли, но всё же – далеко не бесспорна и идеальна.
Что в итоге? Интереснейшая книга об одном из столпов жизни современного общества. Многие сюжеты покажутся читателю диковинными – ведь автор работает не в русской традиции историографии. Несмотря на свою спорность, она заслуживает предельного внимания, поскольку именно здесь прослеживается подлинная либеральная научная мысль, от которой наши светочи оппозиционной демократии безнадёжно далеки.